Для нашего тихого двора (две хрущобы, девятиэтажка, детский садик) его смерть стала событием десятилетия.

Стоило Леше Никифорову попасть под злополучную железобетонную плиту, рухнувшую с девятого этажа заброшенного долгостроя, как его жизнь и смерть обросли невероятными деталями.

Странно искать теорию заговора в гибели человека, которому всего тринадцать и все, что он успел в жизни – расквасить несколько носов и отковырять пару значков с автомобилей BMW.

Но эта смерть слишком занимала весь двор, чтобы гостью могли отпустить, не устроив в ее честь живого и шумного представления.

Когда Леша погиб, все соседские пацаны вызвались помогать. Помощь состояла в переносе гроба от квартиры до катафалка и от катафалка до могилы, а также в поедании блюд, приготовленных на тризну.

Ритуал смерти – завораживающее шоу для тех, кто может позволить себе только смотреть…

На похоронах дворовые мальчишки чувствовали себя почти героями. Я нес крышку гроба, а Толстый помогал нести сам гроб.

Потом он всегда говорил, что на похоронах Леши именно он нес гроб. А я молчал, потому что нес всего лишь крышку. Конечно, это тоже кое-что значило, но все равно выглядело не так круто, как нести гроб.

На похоронах мы становились полноценными участниками взрослой жизни. За столом 13-летние пацаны впервые могли легально, уже не украдкой, пить водку. Когда кто-то из старших попытался прекратить этот беспредел, остальные, пронизанные торжественностью всеобщей скорби, принялись шикать на воспитателя. Да что вы, мол, это же у них, у них сегодня горе. Это ведь их друг погиб!

И мы продолжали надираться гордо и с достоинством, как подобает настоящим мужчинам.

Те, кто только что несли гроб, становились в глазах остальных почти апостолами. Они сидели за столом с трагическими лицами и, казалось, только неожиданно легализированная мужественность мешала уронить скупую слезу.

Но слез не было и в помине. Была гордость за своего друга, погибшего от рук бандитов и шантажистов.

Версия о шантаже родилась где-то на редколлегии дворового агенства новостей, и через несколько дней уже никто не сомневался, что шантажисты, похитившие мальчишку, требовали у отца денег.

Прошло всего два дня после того, как Лешу Никифорова похоронили, как весь двор подхватил легенду о его похищении, требуемом выкупе и кровавой расправе, учиненной злодеями.

Хотя все во дворе знали, что отец Леши – обыкновенный челночник, сюжет трагедии требовал, чтобы он стал крупным дельцом-махинатором. И он им стал!

Это было очень удобно. Раз бизнесмен – значит, за сына требовали выкуп. Тот отказался платить, и бандиты расправились с мальчишкой. В каком сериале мы это видели? В «Спруте»? в «Санта-Барбаре»?

Коротко и ясно: отец не нашел денег – и его сын погиб. Теперь об этом говорил весь двор. Даже сумма выкупа была известна – тысяча долларов. Почему тысяча, не три, не десять? Вероятно, тысяча долларов – таким был предел мечтаний сплетника и шантажиста в году от рождества христова тысяча девятьсот девяносто втором. Году гиперинфляции, вареных джинсов и жвачек «бубль-гум».

Версией милиции никто не интересовался. Не исключено, что у милиции вообще  не было никакой версии.

«Что они знают, в этой милиции?» – говорили жильцы-нигилисты.

«Они же сами и угробили» – предполагали жильцы-радикалы.

Что я сам знал о покойном? Помню, как в конце 80-х мы с ним сбрасывали с крыши девятиэтажки на головы прохожим наполненные водой презервативы, и потом, хохоча, выбегали из подъезда, скрываясь от разъяренных соседей. Еще мы курили дичку, швыряли камни в поезда, притормаживавшие у станции «Караваевые дачи», дрались, превращая одежду в пыльные лохмотья.

Леша был таким же, как все мы… Было, правда, кое-что отличавшее его от остальных.

Мать нашего друга была очень красивой женщиной – самой красивой на всей улице, а может и в целом микрорайоне.

Местные пацаны были тайно влюблены в нее. Это было невнятное чувство – толика вожделения, щепотка зависти. При чем непонятно к кому – мужу или сыну…

Зависть эта не была осмысленной и едкой, как та, что испытывают друг к другу взрослые особи обоих полов. Просто жила во дворе красивая женщина, которая была еще более недоступной, чем секс-символ восьмидесятых – певица Сандра.

Та, большеглазая, с восхитительными ямочками на щеках, красовалась на плакате в комнате каждого мальчишки. Кто-то вычитал в ширпотребном музыкальном журнале (утка, как оказалось впоследствии), что Сандра свободна. Это вселяло пусть тусклую, но все же надежду. А мать нашего друга была женой челночника Никифорова – и с этим ничего нельзя было поделать…

На следующий день после похорон о семье покойного забыли, а друзья начали развивать версию заговора. Один фантазировал на тему похищения. Другой вспомнил якобы имевший место за два дня до смерти разговор с покойным, в котором тот «был встревожен и явно недоговаривал». Появились и вариации: «я ведь и сам должен был быть на той стройке. Но в тот день почему-то не пошел».

Легенда, обраставшая самыми невероятными подробностями, начала постепенно съедать семью Никифоровых. Отец Леши пил запоем, а его мать старела со скоростью год за неделю. Спустя несколько месяцев красоты ее остались только глаза: большие, карие, смотревшие теперь из темных, впалых глазниц.

Отец наверняка слышал легенды, которыми обросла смерть его сына, и, в конце концов, поверил в них. Видимо, поверила и мать. Во всяком случае, спустя год после гибели сына они расстались.

Прошло десятилетие, прежде чем я узнал, что бизнес отца заключался в том, что раз в три месяца он перегонял в Украину из Польши подержанную иномарку. Остальное время работал электриком. Никаких фирм, счетов, и договоренностей с крутыми партнерами.

О Леше, с которым последние полгода его жизни никто из «лучших друзей» не общался, стало известно, что он занимался кражами металла вместе с бандой Солдата – неприметной по сравнению с блистательными группировками Совлохи или Авдышева дворовой чоколовской босяцкой компанией.

На самом ли деле кто-то сбросил на него плиту, или он сам, неудачно подпилив какой-то кусок арматуры, погиб под завалом, так и осталось загадкой.

Однажды, спустя лет десять после этих событий, ко мне в дверь постучали.

На пороге стоял Толстый.

«Одевайся – сказал он – приехал отец Леши. Едем на кладбище».

«Зачем на кладбище?» – спрашиваю.

«Ты что, забыл? Сегодня у нашего друга день рождения».

В голосе Толстяка звучал тот же трагизм, что и десять лет назад. Ему все так же нравилась роль друга мученика.

Толстый сказал «собирайся», и я пошел одеваться.

Это было во времена, когда я еще не умел  говорить «нет».

Кроме того, я понимал, что если сейчас не поеду вместе со всеми, стану изгоем для своего двора.

Итак, мы поехали. Толстый, Мамонт и я.

Когда мы сели в старый фургон стало ясно, что водитель мертвецки пьян.

Была жуткая гроза. Дождь не лил, не хлестал – он стоял непроницаемой холодной стеной. Из грузового отсека микроавтобуса, где мы разместились на старых коробках из-под телевизоров, не было видно дороги. Водитель гнал машину с бесстрашием сумасшедшего.

По звуку колес мы поняли, что старый «Форд» выехал с трассы на грунтовку, ведущую к кладбищу. Машину понесло, колеса засвистели по глинистой жиже.

«Он хочет убить нас!!!» – закричал Мамонт, вдавив руки в крышу фургона и пытаясь удержать равновесие.

В этот момент я вспомнил (очень некстати), что справа от дороги на Совские пруды начинался обрывистый склон. Перспектива сорваться вниз, будучи наглухо запертыми в металлическом фургоне, была не из приятных.

Когда машина, наконец, остановилась и мы выбрались наружу, отец Леши уже ждал нас, стоя по щиколотки в воде. Подобно людям, пережившим кораблекрушение, мы не боялись уже ни ветра, ни дождя, и меньше всего —ночного кладбища.

Закатав штаны, побрели между надгробиями по щиколотку в воде.

«Здравствуй, сын!» – сказал старший Никифоров, присев на корточки у могильного парапета. – Я привез твоих друзей, сегодня ты можешь сам поговорить с ними… Я ведь все время разговариваю с ним… каждый день а вы не хотите поговорить со своим другом?» – обратился он к нам.

Я подумал: лучше бы мы снова ехали в этом фургоне. Сколько угодно, куда угодно, лишь бы не быть здесь сейчас.

Отец сидел у могилы сына и рыдал навзрыд.

Плакал он долго, а мы курили, молча глядя на него.

«Мой сын погиб из-за меня, – произнес он. – Его убили, потому что я не смог вмешаться».

Мы смотрели на него как на сумасшедшего, и медленно, невероятно медленно, доходил до нас смысл услышанного.

«Я ничего не знал о жизни моего сына… Вы ведь все знаете о том чем он жил? Вот ты, Руслан…» – отец посмотрел на Толстого.

Тот молчал.

Ни Толстый, ни я, ни Мамонт не могли признаться в том, что почти не общались с Лешей в его последние дни.

«Я не смог защитить его… Не смог помешать им, оградить его от тех, кто украл у меня сына…» – продолжал отец.

Первым заплакал Руслан, спрятав лицо в ладонях. Толстый ведь только с виду был большим, а на самом деле он обычный мягкий увалень, который в жизни не победил ни в одной дворовой драке.

«Я просто не знал, кому платить, понимаете?.. Прости меня, сына… Я просто не знал, кому платить».

Сигарета была мокрой от дождя. Как же трудно курить, когда сигарета мокрая…

Лучше бы ты убил нас там, на дороге, старик…

Это же не я все придумал. Не я. Я не сочинял историй, я только слушал их за кем-то и пересказывал… Но это – не я!

Мы молчали.

Ночь. Хляби. Молчаливые верные друзья стоят на могиле погибшего товарища.

Это не я придумал… Клянусь, — не я.

Никто из нас не произнес ни слова.

Мы не смотрели друг на друга.

Потом поехали домой в том же фургоне. Дождь перестал. Отец вел машину тихо. Мы разошлись не прощаясь.

Я не вспоминал об этой истории годы, десятилетия… И только теперь, спустя двадцать лет, понял, что на самом деле произошло в ту ночь… А когда понял, то подумал: как же здорово, когда похититель звонит и требует выкуп… Ведь самое страшное, что крадет человека, как правило, не просит откупных.

 

текст: Алексей Бобровников, фото: Александр Вансович