Иногда такие женщины просят у самих себя выходной. Вот и она, пока ехала в машине, думала: «Я не буду строптивой, я не буду его мучить, я не буду трудной. Я не смогу притворяться, что я другая… но я смогу вести себя тихо настолько, чтобы не ломать ему кайф… Не ломать ему кайф, не ломать ему жизнь… Сегодня я просто буду тихой».

Ей стало спокойно от этой мысли, и ведя машину по дороге, на которую плавно ложились крупные белые снежинки, женщина улыбалась.

Снег… Впервые в этом году выпавший снег не таял, так что улицы, машины и деревья постепенно укрывались белым.

Женщина спокойно поворачивала руль, в движениях ее рук не было присущей им нервозности; она чувствовала, что управляет машиной легко, не прикладывая усилий. Если бы какой-нибудь прохожий мог видеть не только авто, движущееся по заснеженной улице, но воспринимать картину в нескольких измерениях (прогнувшиеся под снегом ветви деревьев, женщину, сидевшую за рулем; чувство покоя, заполнившее ее и улыбку, скользившую по строгому лицу) он завороженно проводил бы их взглядом. Красивая женщина. Красивый ракурс…

Она это видит и ей хотелось, чтобы все было в фокусе.

Красота – в фокусе… Женщина – в фокусе. Красота!..

Ее мужчины пили виски. День благодарения отмечался с чаем, нежной пахлавой, мармеладом и обволакивающей музыкой в маленьком уютном офисе, похожем на ночной клуб. На стенах странные, очень витиеватые иллюстрации к Станиславу Лему, какой-то авангард с разноцветными линиями и причудливыми геометрическими формами и, конечно же, Боб Марли…

Настроение диванное – лаунж… На полу и стенах – игра света и тени от трепещущих на сквозняке гардин, сквозь которые просматривалась улица, посыпанная твердым, еще не тающим снегом.

В музыку, доносившуюся из динамиков, вплелось несколько тактов вальса…

Рас-с, два-три, рас-с, два-три…

Фортепьяно неожиданно вышло на первый план; как в старые добрые времена ему дали соло… Дали, правда, совсем чуть-чуть, не отнимая хлеб у ди-джея, вскоре ввинтившего дорогую, клубную коду.

И вновь все те, кто на секунду отвлеклись, обеспокоенные звуками вальса, вернулись к своему обычному состоянию.

Тшшш… все также, мы все там же…

Лаунжжжжж…

Еще не улеглось легкое смятение, вызванное непривычными звуками пианино, как гость, приехавший вчера с Кавказа, сказал другому, сидевшему рядом на диване:

«Ты знаешь, что по-грузински слово рай напоминает пирамиду, объемный треугольник?»

Тот посмотрел на него в недоумении.

«Рай по-грузински – самотхе, состоит из двух слов – три, четыре. «Сам» – три, «отхе» – четыре! «Самотхе»…

«Да ты что!!!» – воскликнул его собеседник. – Три-четыре! Это значит – рай!? Ого…»

«Да  – отвечал гость, довольный, что его рассказ пришелся ко двору – Я, хоть и вырос в Грузии, тоже в детстве не задумывался над этим, пока не попал на лекцию, где профессор рассказывал про какие-то элементы, которые должны сложиться, чтобы реакция произошла… Этот профессор рисовал на доске схему и вдруг произнес «Сам… Отхе. Три, четыре…». И тогда я понял, что слово рай состоит из этих двух слов… Понимаешь?»

«Да!» – восторгался собеседник, как будто только что стал свидетелем мистического откровения.

И дальше они говорили о пирамиде, похожей на треугольник, и стоящей на четырехгранном фундаменте; о жрецах, фараонах и, конечно, индийской «Самадхи» – восьмой ступени просветления, предшествующей нирване. Фортепьяно больше не врывалось в разговор. Теперь ди-джей, словно сквозь гигантскую лупу, рассматривал какой-то особенно понравившийся ему даже не пассаж – единственный звук…

Черно-белый Боб Марли со стены наблюдал за всем этим спокойно, немного грустно.

Компания в клубе была разношерстная. Объединяло их лишь то, что многие из них в юности играли в хоккей за один из клубов молодежной лиги, а теперь, спустя десять лет, вернувшись после институтов и не слишком удачных карьер в Москве, обосновались в родном городе, проводя все пятницы и праздники в офисе, принадлежавшем бывшему капитану команды. Здесь они наслаждались ощущением, приходившим из прошлого вместе со звуками музыки, напоминавшими о дыме, сладкой воде и воздухе, которым они дышали в молодости.

Хозяин, сидевший вместе с одной из групп, время от времени поглядывал сквозь приоткрытые гардины на заснеженную улицу.

На часах была половина третьего ночи.

«Где Нина… Черт побери, где Нина?» – бормотал он себе под нос.

Это была его вечеринка; люди, собравшиеся здесь, были объединены одним – все они пришли к нему. Что еще нужно, чтобы быть хозяином?

Но Нина задерживалась, а в ее отсутствие все прочее теряло смысл.

Прошло полчаса с момента, когда они говорили по телефону, и она сказала: «выезжаю».

Уже полчаса. А ехать сюда – от силы пятнадцать минут…

«Нина, где Нина?» – думал хозяин, приоткрыв гардины и выглядывая на улицу.

«А где, кстати, Нина?» – раздался громкий голос у него за спиной. Вопрос был задан именно так, как и прозвучал: небрежно.

«Хорошо ему» – подумал хозяин – «он может говорить о Нине «кстати».

«Я не знаю» – ответил хозяин (звали его Сергеем), делая вид, что отнюдь не этот вопрос занимал сейчас все его мысли. – «Не знаю… Едет…»

«Скажи ей, чтоб купила бутылку коньяку по дороге!» – Отозвался гость, перекрикивая нагнетаемую ди-джеем коду.

Коньяк закончился, а компания хотела сегодня только коньяку… Воля гостя – закон, но в этот раз хозяин отвернулся, сделав вид, что не расслышал.

«Сказать ей, чтобы купила еще коньяку… А может быть действительно: сказать ей, чтобы купила еще коньяку?» И правда, ведь можно просто позвонить и сказать что-то малозначимое, например: «Нина, захвати, если не сложно, по дороге пару бутылок коньяку». Вот так просто… Сказать это, и еще добавить в конце фразы что-то вроде: «Жду», оборвав разговор так, будто занят в данный момент чем-то очень важным…

И тогда самое главное слово в этом предложении – «жду» – будет замаскировано бессмысленной фразой про две бутылки коньяку.

«Нина захвати… Жду…»

Сергей уже достал телефон, чтобы набрать номер, но… Ему было неловко просить ее о чем-то, а позвонить просто так он не решался.

Нет, он сам пойдет за коньяком!

Отправился уже было в сторону кресла, на которое бросил пальто, но наткнулся на своего друга-вратаря – пожалуй, единственного человека из всей компании, кого он был искренне рад видеть.

«У тебя есть?» – спросил он друга.

«Ты ж типа кричал, что ты больше не?..» – улыбнулся вратарь.

«Спокойно…» – ответил Сергей, – «а то я счас начну рассказывать всем, что ТЫ кричал…»

«Снежокккк» – улыбнулся тот. – «Ну, пойдем…»

«А где твоя Нина?» – спросил по дороге вратарь.

Сергей пожал плечами, изобразив безразличие.

Главной достопримечательностью его офиса была столешница в уборной. Она была размером с добротную барную стойку, только вместо краников для пива, содовых и всяческих сиропов здесь были хромированные краны с сенсорными датчиками, реагирующие на движения рук.

Массивная столешница была сработана из дорогого противоударного стекла – гладкая, удобная, как хорошее хоккейное поле, отполированное для матча национального первенства.

«Катайся, сколько влезет» – думал хозяин, поглаживая рукой поверхность.

Вратарь уже размельчал на стекле твердые белые комочки.

«Давай так, чтоб тыджжжж!..» – предложил Сергей, сделав жест рукой, как их тренер, когда шайба красиво попадала в ворота противника.

«О, а ты помнишь, какая потасовка была, когда мы играли с теми белорусами? Хорошо мы их отделали тогда» – рассмеялся вратарь.

Сергей помнил тот матч, когда кто-то из нападающих противника зацепил вратаря, и тут же защитники схватили обидчика, не дав вратарю самому выяснить отношения… Через несколько секунд дрались уже и на правом и на левом фланге, и только сам «виновник торжества» остался не у дел… Тогда вратарь, который мог бы в своих доспехах громить врага как гладиатор-секутор, сам сорвал с себя верхние щитки и даже шлем, и ринулся вперед, крепкий и наглый, молотить братьев славян кулаками по красивым потным рожам…

Вот такая драка была в тот день в Витебске и оба вспоминали ее с упоением… На секунду ушло нетерпение: память перенесла этих двоих в минуты самого сладостного возбуждения – возбуждения битвы.

«Ну давай, бомбардир, я готов!» – сказал, наконец, коллега, собирая на твердой столешнице размельченный порошок.

Сергей наклонился и взял… Порошок был правильный, с холодком, и Сергей, хоть еще и не чувствовал этого, уже предвкушал, как картинка вокруг становится четче…

Набросив пальто и открыв дверь, он вышел на свежий воздух. Достав из кармана сигарету, он закурил, глядя в небо.

Представил, что оттуда, сверху, их город похож на большое мерцающее золотистое пятно. Так он и стоял, задрав голову и выдыхая горячий дым, который, смешавшись с паром, казался богатым и сочным, словно дым всех кальянных мира, смешанный с дыханием всех альпинистов, забравшихся на холодные вершины, и теперь выдыхающих пар из легких, уставившись в ледяное небо над головой…

Это было приятное ощущение и на какое-то время оно отвлекло его от мыслей о Нине.

Докурив, Сергей медленно вышел по покрытому снегом тротуару на мостовую. Перейдя дорогу, он зашел в круглосуточно работавший магазин и захватил с полки два одинаковых сосуда. Держа их в одной руке, и не глядя ни на что больше, шагнул в сторону прилавка.

Кассирша там была новая, не знакомая еще, и он не стал отвлекаться на улыбку и привычное – «как дела?», а просто поставил бутылки на черную дорожку перед кассой.

Ему хотелось поскорей вернуться на воздух. Выходя из дверей, Сергей уже прикуривал новую. Но в этот раз все было по-другому: небо не казалось больше таким прозрачно-черным, а дым сигареты в сочетании с холодным воздухом уже не приносил облегчения…

«Нина. Где Нина?»

Опустив голову и взглянув на дорогу, он увидел, что ни одна машина не проехала здесь за время его отсутствия.

«Нина… Занесло… Значит – занесло по мокрой, по тающему снегу…» Ему стало вдруг страшно, хотя ничего не случилось, и это была только дикая догадка, пришедшая из ниоткуда – он ведь даже еще не слышал в ответ бесконечных длинных гудков (звука, которого, набирая номер, боялся больше всего).
Сергей был взрослый, крепкий, высокий, с плечами шириной в дверной проем и ленивой фигурой человека, который в прошлой жизни был спортсменом… Был, да сплыл.

Его образ вызывал иллюзию спокойствия и силы. Люди, не знавшие его, принимали это как нечто само собой разумеющееся; для тех же, кто его знал, например, Нины, это казалось чем-то из разряда странных несоответствий, в которые до конца не удавалось поверить, да и верить не хотелось…

«Могло занести… Могло…» – продолжал думать он, глядя на пустынную мостовую.

От этой мысли по всему телу закололи иголки. Стоя на тротуаре и колеблясь (переходить? не переходить?) он потер подошвой о свежий снег.

Снег был уже довольно влажный, но все еще крепкий. Скоро, если температура не изменится, он начнет таять, но не сейчас…

«Хорошо, что не тает» – подумал Сергей. «А что, если она просто… не придет?»

Она могла, как это уже бывало, позвонить и сказать, что едет, не потому, что хотела приехать, а для того, чтобы избавиться от какого-нибудь поклонника, набивавшегося в провожатые.

«Я еду к тебе!» – сообщала она по телефону Сергею, и притязания надоедливого ухажера превращались в поток извинений… А может быть на самом-то деле ехать она не очень-то и хотела?..

«Зачем люди женятся? – вдруг подумал Сергей. «За этим же…» – сам ответил себе – чтобы было кому позвонить и сказать: «буду через полчаса. Позвонить и сказать «буду», и быть… Чтобы не оставлять себе этого бесконечного выбора: влево или вправо, вверх или вниз…»

Он курил уже третью сигарету, на этот раз безо всякого удовольствия, а пальцы, застывшие от холода, хотелось спрятать в самый глубокий карман.

«Сбежать бы» – вдруг подумал он – «…сбежать бы на хрен куда-то. Взять ее в охапку и сбежать. Подальше от всего этого бреда, от ее ухажеров, от этой паранойи. Сбежать…»

Сергей стоял и смотрел на дорогу. Взглянул на часы.

Было два часа сорок семь минут…

В настроении женщины (которая только что, красивой и спокойной, пронеслась по заснеженным улицам на виду у всех) что-то изменилось.

Она почувствовала это возле светофора, остановившего ее за несколько кварталов до цели.

Красный.

Нина закурила.

“Или поехать домой и лечь спать?” – подумала она.

Только сегодня днем она прилетела из Москвы после недели работы и дурацкой вечеринки, от которой до сих пор болела голова. И теперь – снова?

Она подняла глаза.

Красный… Но машин-то нет – можно ехать! Она уже надавила было педаль газа, когда сработал рефлекс: “красный, значит нельзя”.

“Или вообще не ехать туда? Я так устала… Господи-господи-господи” – проговорила она скороговоркой.

Ей вдруг захотелось положить голову на руль и тихонько полежать зажмурившись, не шевелясь, и только потом, открыв глаза, принять решение. Поддавшись соблазну она склонила голову…

Тем временем Сергей, куривший сигарету возле входа в магазин, смотрел на экран мобильного. «Звонить. Не звонить.»

А может, просто позвонить и сказать: «Нина, давай уедем?»

Он больше всего хотел сказать ей: «Нина, давай уедем. Я все продам, и мы уедем куда-то. Возьмем ноги в руки и уедем, и я не буду больше…» Он не мог придумать, что он не будет больше… Он только знал, что больше не будет, и уже одна эта мысль успокаивала, смягчала все недовольство, сквозившее в каждом его взгляде. «Давай уедем… И я больше не буду…» – ему было достаточно подумать об этом, чтобы хорошее настроение на несколько секунд вернулось. Куда уедем? Что «не буду»? Этого он не знал, а думать об этом сейчас казалось выше его сил.

Нина, на секунду задремавшая в машине на перекрестке, вздрогнула и подняла глаза.

“Снова красный… Какого чорта так долго?!”

Посмотрела на часы. Две минуты она простояла на этом перекрестке. Две минуты на светофоре в ночь, когда в городе вообще нет машин!.. Наверное, треклятый светофор сломался.

Выругавшись, и надавив на газ, она выскочила на перекресток.

«Я не хочу ни в какой клуб. Надо позвонить Сергею и сказать, чтобы он просто вышел ко мне на дорогу. Там я подберу его и мы поедем домой. И я буду тихой и хорошей» – думала женщина, пока ее седан по широкому радиусу входил в поворот. Она посмотрела в зеркало заднего вида: ни малейшего признака движения.

Вдруг в кармане затрепетал телефон.

Подумав, что звонит Сергей, она чертыхнулась, но тут же поборола раздражение… «Это хорошо, что он звонит» – подумала она. Я скажу ему: «знаешь, милый, выходи ко мне, и я сейчас заберу тебя домой. И тебе не нужно будет вести машину, сегодня у тебя – личный шофер» – улыбнувшись, чтобы приготовиться сказать эти слова с нужной интонацией, которой она не ощущала, женщина поднесла телефон к уху.

Голос в телефоне принадлежал не ему.

Она не сразу поняла кто это… Что-то знакомое, шумный какой-то… «А, это Лева – их полузащитник!» – вспомнила она.

«Нина! Бери два батла коньяка и скорей к нам! Давай уже, выпивка заканчивается, а хорррррошее настроение – нет!»

«Хорррошее настроение…» – она терпеть не могла, когда кто-то говорил ТАК. Хорррошее настроение – что это за дешевый театр. Скажи по-человечески. Хорошее. Настроение…

«Ок, – отвечала она. – Да, Лева, я заеду. Какой взять?»

Развернув машину, она поехала назад, чтобы купить то, о чем просил один из ЕГО друзей.

В конце концов, она же обещала сегодня быть хорошей и не спорить…

В тот момент, когда женщина, закончив телефонный разговор, разворачивала машину, Сергей медленно подходил к двери клуба.

«Для меня это место – рай, понимаешь? Я тут чувствую себя спокойно. Я могу…» – переступив порог, он услышал голос приезжего, рассказывавшего что-то одному из его друзей. «В раю» – с легкой досадой подумал хозяин – «в раю…»

«Это место – рай…» – он мысленно повторил только что услышанную фразу. Вернулась и собственная мысль: «уехать…»

Странно, но эта мысль больше не приносила облегчения. «Уехать… Уехать? Куда он может уехать?.. Ни-ку-да…»

«Сегодня надо выпить» – думал он. Надо выпить и отключить это все. Отключить Нину, отключить мозги…»

И чтобы смыть с языка горечь от нескольких лишних сигарет, он подхватил стоявший на одном из столиков бокал с коньяком.

Он почувствовал, что хочет пить так, словно пробежал без остановки несколько десятков километров. Удивился тому, что не пил все это время. Возникло такое ощущение, как будто пробежал это расстояние, все время забывая остановиться и попить… Забывая, потому что всю дорогу был занят чем-то невероятно важным.

Вдруг Сергей почувствовал, как что-то изменилось. Только что он был таким подавленным, смятым, будто втоптанным в талый грунт – а теперь! Земля и небо! Каким красивым он вдруг стал!

“Нет ее…” – подумал Сергей. “Нет ее, и не было никогда. Я больше ей не принадлежу. А что, я когда-нибудь ей принадлежал?”

Ему самому стало смешно от мысли, что он мог кому-то принадлежать.

Да я могу любую тут, в МОЕМ замке, среди МОИХ легионеров…

Никто больше не дирижировал его настроением. Теперь только он задавал ритм и тон не только самому себе: всему, что происходило вокруг…

Прямо перед ним сидели две сестрички. Та, что слева, нравилась больше. Сейчас он смотрел на ее ноги выше колен. Глядя на нее несколько секунд он представил, что только что стащил с нее брюки. Еще несколько движений и эти ноги обхватят его торс…

Подходя к столику с девчонками, он поднес к губам бокал, как вдруг…

Еще раньше – до того как услышал ее голос, и даже раньше, чем открылась дверь, он почувствовал как в спину подуло холодом с улицы; значит, это не обман слуха, а действительно распахнулись двери, зашелестели гардины, и кто-то из их компании уже подхватывал шубку, обнимал за плечи и прикасался к ее холодной с мороза щеке…

Она тут.

«Нина! Ну, наконец-то!» – раздался чей-то голос у входа.

Вот она, у него за спиной. Она видит его. Значит, она знает все… Она знает, что произошло с ним только что…

Сергей чувствовал себя так, словно его, мальчишку, застукали мастурбирующим в школьном туалете. Как будто все стены и двери и перегородки разом обрушились, и вот он стоит, спустив штаны, перед всем классом и их отвратительной училкой географии и, что самое ужасное – перед девчонкой, нравившейся ему тогда…

Чувство легкости и превосходства только что владевшее Сергеем, оставило его.

«О, вот и ты, Нина! Этого же только за смертью посылать… Ты взяла?» – услышал он за спиной еще один голос. Кажется, это был Лева.

«Конечно, взяла! Две! Весь город объехала, потому что в магазинах по соседству было только что-то ПЕЧАЛЬНОЕ очень».

Значит, печальное… Хорошо… Печальное – это то, что он купил: обычный пятилетний коньяк. Нормальный, хороший коньяк. Что тут печального?

“Нина. Чертова Нина…” – раздраженно думал Сергей. – “Зачем она приехала? Зачем она застала меня таким?”

“Остановись, сделай вид, что ничего не произошло. Ничего не  произошло! Ни-че-го!” – внутренний голос еще останавливал его.

Женщина, которая хотела сегодня быть тихой, смотрела на него с улыбкой.

“А вот сейчас он обнимет меня. В конце концов, может быть и хорошо, что я приехала” – думала она, представляя, как прилепится к нему крепко накрепко, спрятавшись в твердых руках, в мягком пузе, грея холодный нос и щеки о его джемпер, плевать на сигареты, плевать на запах, она ведь пахнет точно также.

“Почему ты так долго?” – спросил Сергей.

Женщина посмотрела на него удивленно, но тут же сдержалась. Она знала: нужно переждать эти несколько минут, пока он настроится на ее лад, пока к нему придет ощущение, что вот она тут, что все спокойно, что не нужно сейчас ни с кем воевать.

Она подняла к нему глаза и сказала: “Холодно. Темно. Далеко”.

Она хотела сказать, что летела тысячи километров из Москвы, летела ночью, через темный-темный коридор, обозначенный  авиадиспетчером для их самолета. Летела долго, а после этого был долгий день, и в этот же день в городе началась зима… И холодная зима, будь она проклята, тоже началась надолго… Вот, что она хотела сказать этим своим “Холодно. Темно. Далеко”. Только это, и больше ничего…

“Холодно. Темно. Далеко…” – пробормотал Сергей и отвернулся.

Эти слова, как три шахматные фигуры гроссмейстера, играющего против ленивого второразрядника, обступили все его позиции так, что король не мог теперь сделать ни шагу, чтобы не попасть под удар…

Холодно.

Темно.

Далеко.

“Тебе здесь холодно? Тебе со мной темно? Ты это хочешь сказать, да?” – он почувствовал себя в тупике и вырваться из него могло помочь только нападение.

Она смотрела на него непонимающим взглядом.

“Да, тебе всегда было холодно со мной… Ты никогда не хотела быть со мной… Тебе вечно холодно, темно и далеко… Ты все время говоришь что-то, чтобы я почувствовал эту проклятую дистанцию между нами… Типа ты актриса, а я идиот, хоккеист, который ничего не понимает в искусстве. Ты все время подчеркиваешь эту разницу, говоришь, что тебе “далеко”… Или нет, что мне до тебя далеко… Как же я устал от твоих сложностей, от твоих напрягов. Может хватит уже, а?”

Он смотрел на нее, и в глазах его она прочитала ненависть.

“Да, ты прав! Ты чертовски прав! Хватит с меня этого!” – закричала женщина, которая больше не хотела быть тихой и милой… Вообще больше ничего не хотела…

Она замешкалась на секунду, думая позвать человека, который унес ее шубу. “Черт с ней, с шубой! – решила она. У меня будет сто таких шуб, когда я захочу. Если захочу, у меня будет тысяча таких шуб!

“Я еду! Хватит!” – сказала она, устремившись к дверям.

Сергей впервые увидел ее такой решительной. Неужели – уедет? Нет, только не это. Он не может потерять ее. Он ни за что не может терять ее. Если не будет ее, что у него останется? Кого он будет ждать? Из-за кого он будет нервничать? Чем он вообще будет заниматься, если не будет Нины?

“Ты не едешь. Мы едем!” – Сергей схватил ее за плечи. “Я отвезу тебя, слышишь! Я отвезу тебя домой! Куда хочешь отвезу!” – кричал он ей в ухо.

Она остановилась.

Нина вдруг почувствовала, как она устала, и как тяжело сейчас будет садиться за руль… “Отвезет меня? Черт с ним… Пусть отвезет меня” – так думала женщина, пока они вдвоем бежали через подворотню, скользя на уже подтаявшем и прихваченном морозом снегу, к его машине…

Компания еще долго допивала коньяк. Кто-то вздремнул на диване, кто-то, выходя курить, невольно оказывался дома, неожиданно для себя усаживаясь на заднее сидение такси, приехавшего за кем-то другим…

Уехали две девчонки, сидевшие за столиком с иностранцем. Сам иностранец, уснувший на заднем сидении, был доставлен в гостиницу и водружен у порога, который перешагнул уже не столь уверенно, но все еще с достоинством…

Последний гость выключил свет и закрыл дверь на ключ. Это был лучший друг хозяина – вратарь.

Он вышел на улицу в ту самую минуту, когда в городе гасили фонари.

Офис остался пустым, со щелочкой приоткрытого окна, которую предусмотрительно оставил друг хозяина, чтобы проветрить помещение до прихода персонала…

Днем друзья узнали, что случилось с Сергеем и Ниной на дороге, когда снег начал таять и трасса покрылась ледяной коркой.

Утром они не вспомнили фразы: «холодно, темно, далеко». Не вспомнили, потому что не слышали ее… Зато они запомнили другую, ничего не значившую, про рай, который называется «три четверти».

«Рай – это «три четверти…» Интересная мысль. Глубокая. Три-четыре – и ты в раю. Это у них, на Кавказе так называется… Наверное, наши друзья уже знают об этом…» – глубокомысленно произнес один из них.

Другой спросил: «Кажется, они спорили о чем-то? Не помнишь?»

«Ну… она, по-моему, хотела скорее домой…» – ответил тот, которого звали Левой. – «Бабы же всегда хотят скорее домой… А Сережа, кажется, говорил, «давай еще побудем с ребятами»… Ну и она начала, что мол, сейчас поеду одна… Ну а он, ты ж его знаешь… Он на все был готов ради нее…»

«Сука она» – вставил третий.

«Тссс» – сказал тот, кто начал разговор про рай и «три четверти». – «Тссс!» – он ткнул пальцем в потолок, над которым осталось вчерашнее черное, прозрачное небо.

И все заговорили тише, смутившись откровенности, что проскользнула между ними.

«А ведь все-таки интересно про аварию…» – заговорил вратарь. – Ты слышал по радио? Тела ведь до сих пор не нашли… Может, они просто сбежали? Он же говорил иногда, что хочет сбежать. Бросить все, и удрать куда-то к черту на кулички. Так может…»

«Ты что, идиот?» – возмутился другой. – «Куда и зачем ему сбегать? Бизнес, друзья… У него все было! Куда сбегать?!»

И все закивали, молча разлив по бокалам припасенные вчера кем-то две бутылки недорогого коньяку…

В тот день радиостанции передали сообщение, которое стало предметов сплетен и пересудов не только в их городе, но и во всем приморском крае, и даже в Москве:

«Загадочная авария под Хабаровском. Автомобиль, в котором, предположительно, находились бывший форвард молодежной хоккейной команды «Амурские тигры» Сергей Арсеньев и актриса московского драматического театра «Пушкинский подъезд» Нина Рубе, рухнул с понтонного моста в районе поселка Осиновая Речка. Вероятно, водитель не справился с управлением и автомобиль вылетел в реку. В результате оперативно проведенных спасательных работ автомобиль поднят на поверхность. В салоне обнаружены личные вещи пострадавших, в том числе мобильные телефоны и документы. Однако сотрудники МЧС обращают внимание на странный факт: несмотря на то, что двери машины были плотно закрыты, тела Арсеньева и Рубе так и не были обнаружены…»

текст: Алексей Бобровников

фото: Валерий Токарский (Хабаровск)

Заполучить ранее не видевшие свет работы интересного литератора всегда большая удача. Однако что-то в них удивило меня и помешало их немедленной публикации. То, что оказалось у меня в руках, было не слишком-то похоже на Дереша; правильней даже сказать — совершенно непохоже…

Автор «Культа» и «Архе» никогда не отличался особым оптимизмом, но эти работы показались мне по-меньшей мере мрачными, чуть ли не суицидальными.

Кроме того, я привык к тому, что Дереш абсолютно украиноязычен, а присланные в редакцию тексты написаны по-русски… Эти тексты скорее напомнили мне даже не стихи, а скетч, черновик. Если быть предельно откровенным, они мне не понравились, но оставить их без внимания я не мог хотя бы потому, что большинство украиноязычных произведений этого автора до сих пор вызывают мое восхищение.

Но почему Дереш решил показать мне этот черновик? Почему он перешел на русский? Что он хотел всем этим сказать? И, в конце концов, жив ли он вообще?

Начав задавать себе эти вопросы, я понял, что погрязаю в своем любимом занятии – попытках аматорского психоанализа, не располагая, при этом, ни малейшими вводными данными…

Я решил, что прежде чем присланная рукопись будет опубликована, мне необходимо поговорить с Дерешем, причем сделать это как можно скорей.

Однако разговора с писателем, исчезнувшим , как оказалось, в горах Синайских, пришлось ждать несколько месяцев…

«Чтиво»: Что изменилось в твоей жизни с момента, когда мы виделись в последний раз – в 2007?

Любко Дереш: Помінялося багато чого – як не як, 5 років не минуло без сліду. Все оберталось довкола роману, який вдалося закінчити щойно цього літа. За цей час з»являлися і зникали люди, схожі на персонажів з роману, виникали обставини, схожі на сюжет роману, в житті поставали такі ж запитання, що і в головного героя. Роман став такою підзорною трубою, через яку можна було роздивлятися дійність. Що я можу сказати ще… Одружився, переїхав на Синай, возрадувався славі Господній.

«Ч»: Как приходило решение уехать? Ты долго выбирал страну, куда уедешь, или это произошло спонтанно?

Л.Д: Це сталося легко і непередбачувано. я приїхав у Єгипет перед революцією, якраз на Йордана. Виїжджав з Єгипту в Москву, пару днів після вибуху в Домодєдово, за пару днів до революції у Каїрі. Коли повернувся з Москви у Київ, був січневий ранок. Київ у снігу, морози. Я зайшов до Діми Расфокуса, ми пили каву, курили, я розповідав йому про фрі-дайвінг і Червоне море, і раптом мені стало зрозуміло, що мені немає на що чекати тут, в холодному Києві, що просто потрібно закінчити справи і їхати туди. Це рішення принесло дивовижне полегшення. Через три тижні, відразу після страшних магнітних бурь, коли ще всі авіалінії на Єгипет відпочивали, ми разом з Расфокусом і одноногим товаришем-бухгатером, видаючи себе за фанатів фрі-дайвінгу, проривалися через українсько-ізраїльський кордон на Синай.

«Ч»: Ты перешел на русский язык в стихах? У русскоязычных украинцев все понятно – мы переходим на русский, когда больше нет сил и времени выбирать слова. А ты почему?

Л.Д: Досить тривалий час я досліджував свідомість, можна сказати, впритул, за допомогою тонких і дієвих психотехнік. Одним із наслідків такого дослідження стало те, що лівою рукою дзеркальним способом справа наліво я пишу вірші російською. Правою, зліва направо, я пишу прозу українською ))

«Ч»: Не зная тебя десять лет назад, я не могу сравнить Дереша времен написания первых вещей от Дереша сегодняшнего. Что отломалось, а что выросло? Куда ты пришел?

Л.Д: Я прийшов до того, що намірність слів швидко знецінює сказане. Лаконічність дає можливість ущільнити зміст. Вишукую щільні тексти, де густина значень прирівнюється до щільності матерії в чорній дірі. Такі тексти стають центрами літературних галактик. Відпало бажання дофантазовувати. Це означає робити зайву роботу – роботу читача. Кілька правильно підібраних слів створять таку гру світла і тіней, яка надовго впіймає читацьку увагу. Каліграфія, алхімія і ядерна міфологія, ось що мене цікавить зараз більш за все в літературі. А ще – богооткровенні тексти. Вони якраз і є прикладом текстів високої щільності. Тільки вони мають в собі джерело вічної насолоди перечитування.

«Ч»: Из твоих героев, мой любимый – Банзай из «Культа»… Назови меня наивным болваном, но я все-равно не верю, что Банзай –это не ты… Перерос ли ты Банзая? Или ты сейчас воюешь с теми же демонами?

Л.Д: Ти правий, Банзай це я. Але це вже не має значення. Можеш назвати мене осяйним придурком, але я зрозумів, що літературне життя ділиться на два етапи – до метаної і після. Метаноя – це щось типу внутрішньої переплавки. До метаної автора нема, нема літератора, є нещасне створіння, яке ліпить з тексту копії своєї фізіології, і видає перистальтику кишківника за пост-модерне віяння. Після метаної стає зрозуміло, чому середньовічні автори літургій і мадригалів залишали свої твори анонімними: якщо ти славиш Сущого, більшого тобі вже не треба. Тоді й робиться ясно, де фізіологія, а де – речі світу сього, де літератор – а де справжній Автор цієї веселої каруселі. Щодо демонів… Можна вважати, що людина яка пускає гази чи хропить, вполонена духами, однак навіщо множити сутності? Всі демони – там, в перезбудженій уяві.

«Ч»: Расскажи о своем психоделическом опыте последнего времени? Что самое неожиданное произошло с тобой в этих путешествиях?

Л.Д: Мій психоделічний досвід останніх часів скромний. Він пов»язаний зі звуком, в першу чергу, зі звуком барабана серед глибокої бедуїнської ночі. Цей ритм розповів мені, що все єдине: один світ, одна свідомість, одна історія. Власне, ще раз – одна історія. Борхес, зі своїми 4 сюжетами, як і Польті, з його 36 сюжетними варіаціями, говорять про один і той же Сюжет. Французькою це звучить особливо виразно – Sujet. Таким чином, верховний сюжет, до кого сходятся всі інші сюжети, Сюжет сюжетів, це екклезіястова «суєта суєт», марнота марнот, «юдоль страданий», сансара.

«Ч»: Твои (не скажу последние, потому что стал суеверным… твои «крайние» стихи) – это ад. Что ты делаешь, чтобы выбираться из него? Или ты еще не все знаешь о нем и нужно остаться?.. Что это – черновик нового сборника? Сколько там уже «мяса»? или это такой «адский букет» от Дереша – вот вам, понюхайте чем все это пахнет на самом деле?

Л.Д: Це вірші, написані дослівно лівою рукою, така собі «тантра лівої руки». Писалися ці рядки у листопаді 2011 року для гурту «Дети капитна Гранта» і гадаю, ніякого продовження вони не матимуть. За роки, що ми не бачились, планети по різному ставали наді мною, і часом їх блиск висвітлював моторошні картини. Листопад 2011 був часом, коли провалля зяяли як зорі. Я не думаю, що з пекла можна взяти і піти. Пекло ж не статичне, ти не можеш ось так взяти і піти з нього, щоб більше не повернутися. Пекло наїжджає на тебе циклічно, наче об»єктив Пазоліні, разом з чорними воронами і вивернутими дубами, і коли ти вже гадаєш, що все позаду, об»єктив знову зблискує і нагадує тобі, що попереду – сцена з «расчлєньонкай». Взяти і піти… гм… Можливо, ти маєш на увазі, що можна змінити освітлення, чи замінити одну декорацію на іншу, чи що між гарячим пеклом християн і холодним пеклом мусульман є зона комфорту?.. Ні? А, вже знаю. Мабуть, ти все таки маєш на увазі те, що страждання – це питання вибору. Тут я погоджуся з тобою. Можна по-різному ставитися до обставин, зовнішніх і внутрішніх, і наша сила якраз в здатності свідомо вибирати, як сприймати те, що відбувається з нами. Ти хочеш знати, чим я займаюсь тут, на Синаї? Тим, чим намагався займатися в Україні – пишу, веду кореспонденцію, читаю, вивчаю тексти традицій, одним словом займаюся тим, чим і слід займатися літераторові. Слава Богу, обставини сприяють.

Ниже — тексты Любко Дереша из циклов «Мои перспективы с глаголами» и «О трудных местах в иглоукалывании». Публикуются без исключений и купюр:

Мои перспективы с глаголами

Не могу смотреть тебе в глаза –

стыдно, что не вылез еще из утробы.

Но и ты не вернулась с войны пока –

Улыбка мадонны приоткрывает

противотанковые скобы.

Россия-2010. Война как война.

Воют волки, скрипят сугробы.

Воюют роботы. Не могу больше смеяться над собой.

Ноют челюсти. Пора из почек выдергивать електроды.

А ты все так же делаешь поутру ваджроли.

Мешаешь Альбинони с Ассаджиоли.

Нагваль Хулиан был бы рад за тебя,

а Патанджали бы воскликнул: «Доколе?!»

Мама, ты не роняла меня на копчик?

Вчера мне показалось, что роняла.

Ты говорила мне в детстве – ты мой котик.

А про Кундалини не предупреждала.

ZEX

Я пленник слепой науки,

Я верю в эндорфинную цепь.

Отдамся биохимии в добрые руки.

Пожалуйста, намажь меня на хлеб.

ЗАЧЕМ?

Весь мокрый, как медведь на брачном ложе,

Дрожу в поту.

Зачем не поступил на юридический?

Зачем сожрал за раз всю кислоту?

Перерожденец

По кругу, по кругу.

Дай сиську потрогать, подруга.

Укрощение страсти.

Снова матрица перинатальная.

Пуповина, удушье,

Фаза орально-анальная.

Фантазии с изюминкой, но

Тоска – исключительно маргинальная.

Лежу в роддома палате.

Медитирую на папу Шиву.

И кровавую тетю Дургу.

Слушаю группу Кино.

Хотел родиться – на те.

Да, Господи, это оно.

Глава 11

Ах, Нью-Йорк! Небоскребы, раскачивающиеся в сухом тумане. Отражения отражений выветривающегося асфальта в километрах стекла. Кровожадная готика внешней отделки. Химеры на фоне кипящих облаков. Когда Поль, кутаясь в шарф, ступил на его широкие авеню, мощь сверхдержавы времен Рейгана еще витала в воздухе. Уже не мечта, но еще американская. Дух оседланной земли.

С каждым шагом стены одних домов становились дальше, а других – выплывали справа и слева из-за спины Поля. Его каблуки время от времени проваливались. Это была проезжая часть. Машины притормаживали, ударяя сигналами по чувствительному слуху Поля, объезжали его и пропадали в металлопластиковом потоке. Потом каблуки опять упирались в бровку – начинался тротуар. Как можно было догадаться – Поль шел спиной вперед, и не оборачивался, потому что пребывал в скверном настроении. «Земля! – Кривлял он Колумба. – Тупик, табак, и стены. Вот твоя земля!»

Совершенно другой точки зрения придерживался еще один француз, музыкант и поэт, как раз въезжавший в город на старинном, но вполне ухоженном «Корветте». С каждым километром он все больше наливался восторгом, любуясь пластмассой, и стучал пальцами по рулю.

Коренастый кучерявый Пуйо возил на заднем сидении свой контрабас, на переднем всегда новых попутчиц, а в багажнике – всегда полный ящик виски. Трезвым его не видел никто, даже он сам. Черные глаза, от природы как будто немного подведенные тушью, не были мутными, но и никогда широко не открывались. Пуйо даже ванну принимал из виски вместо воды. Так он освежался.

На этот раз впереди рядом с ним сидела Джейн. Больше, в общем-то, рассказать о ней нечего. Ученица колледжа, под майкой с надписью «топ-монашка» две увесистые дойки с оттопыренными сосками, розовый лак на ногтях (один поломался, когда открывала банку с «колой»), юбка, кроссовки, приоткрытый ротик. Не то, чтобы чей-то идеал, но зато идеальная попутчица каждого самостоятельного джентльмена. Все ее достоинства и недостатки Пуйо воспринимал одинаково спокойно, хотя и знал Джейн уже целых восемьсот километров! Первые четыреста – с того места, где он подобрал девушку на автобусной остановке, и до первого мотеля на перекрестке; вторые – от мотеля до Нью-Йорка, куда оба и добирались изначально.

Пуйо брал попутчиков не потому, что ему было их жалко или скучно. Только из охотничьего азарта – новая плоть и кровь, новые оригинальные отговорки до того, как он насадит их на свой член, и занимательные рассказы о том, как они обычно такого никому не позволяют – после. Никаких неловких расставаний. Просто за следующим поворотом им не по пути. Никаких «просто друзей», никакой ревности, никакого шоппинга, никаких проблем, не считая одной: «Пуйо? Какое смешное имя!».

Пуйо не обращал бы на идиотскую реплику никакого внимания, если бы ее пропустила хотя бы одна американка. Но был секс на ходу, на обочине, на капоте, в багажнике, в туалете на заправке, оральный секс, анальный секс, сытный – с мокрой простыней, и сухой, как чистка стреляного ствола; секс быстрый, затяжной, как бои на горном перевале, с царапинами, синяками, с презервативом и без… а такого, чтобы обойтись без «Пуйо? Какое смешное имя!», еще не случалось. Наверное, имя и в правду было смешным.

Джейн в мотеле неожиданно принялась вещать о греховности поступков Пуйо. Причем не только в отношении тонкой девичьей натуры самой себя – пару слов посвящались вредным привычкам и даже профпригодности. «Ты же музыкант!», – заявила Джейн, подразумевая, очевидно, запомнившийся из нежных и простых прочитанных ею книжек образ академического творца, сына филармонии и святого духа. Но Пуйо не заставил себя долго ждать с ответом.

- Послушай, – он приблизился к ее светлому лику, – будь ты даже ангелом, которого послали спасти меня, ты должна знать – я уже большой мальчик, и меня не нужно кормить крестами! У меня будет один увесистый аргумент на Страшном суде – когда спросят, что хорошего я сделал и для кого, я отвечу: знаете Джейн? Так вот, эта малышка никогда не была так близко к Раю, как той ночью в мотеле. Улыбаешься? – Пуйо затянулся Мальборо. – А где же струйки женской радости?

Он провел рукой по гладкой коже на внутренней стороне бедер собеседницы, и нашел, что искал.

- Вот так.

- Ты ужасный! – Продолжала играть свою нехитрую роль Джейн.

«Рефлекс…» – Отметил про себя Пуйо, и разочарованно полез на девушку, надеясь удивиться хотя бы упругости ее одновременно натуральной и безупречной с виду груди.

Пока Поль бесцельно брел задом наперед по Пятой авеню, Пуйо уже сворачивал на Бродвей с Двадцать третьей улицы, сочиняя стихи на ходу.

Волнуюсь. Видишь? Пишу быстро.

Спешу, чтобы тебя не забыть.

Пока лужа страсти совсем не высохла, успею хоть строчку тобой заполнить…

Он остановил машину, и с улыбкой повернулся к девушке. Джейн говорила, что с Бродвея уже сможет сама добраться, куда ей нужно.

- Хочешь, я покажу тебе, где живу? – Предложила она.

- Нет. – Пожал плечами Пуйо.

- Но потом… ты ведь заедешь?

- Дочь богов! – Тут он закатил глаза. – …Ты, как мечта прекрасна! И я остался бы… но уйду. – И снова посмотрел на Джейн. – Прости, ненавижу фальшь – все напрасно! Не люблю. Не хочу. Не буду.

И вдруг на «не буду» нечто неуклюжее свалилось на капот.

- Wow! Fuck! – Точно подметила Джейн.

Поль, а это был именно Поль, скатился на землю.

- Странно. Этот человек шел задом наперед что ли? – Недоумевал Пуйо. Он еще не решил, стоит ли выходить из машины, или все уладится само собой.

- Виноват. – Послышалось вдруг откуда-то снизу.

Поль поднялся за капотом как черт из табакерки.

- Are you ok? – Спросил он, глядя на вконец ошарашенного Пуйо.

- I’m… ну yes. – Ответил тот, наконец. – Твой акцент… – Он хлопнул по рулю. – Старик, да ты никак француз!

- Точно. Я из Парижа. Поль.

- Я из Руана. Пуйо.

- Пуйо?

Тот напрягся.

- Какое… знакомое имя.

И тогда поэт с облегчением рассмеялся.

- Да мало ли! Ты давно приехал?

- Часа два назад.

- Правда?!

- Истинная правда.

Пуйо обрадовался не на шутку. Он выпрыгнул на улицу, с чувством пожал руку Полю из Парижа, и распахнул пассажирскую дверь.

- Убирайся. – Предложил он девушке, все больше злясь, что Джейн упорно не понимала всех предыдущих намеков. Когда она, фыркнув, смешалась с толпой, Пуйо затолкал в машину нового знакомого. При этом он постоянно говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил и говорил.

О том, что на улице жарко, но все американцы ждут вулканической зимы и покупают большие черные зонты. О том, что хуже местных бутербродов и картофельных опилок только русский холодный суп «oh, baby». Что, несмотря на это, его подкупает простор, дешевые «мустанги», кола и джаз.

Он замолчал, только когда в третий раз безуспешно попытался завести машину, и посмотрел, наконец, на датчик топлива. Датчик ясно показывал, что топлива нет ни капли. Поль из солидарности грязно выругался, и тут же покраснел.

- Не заводится?

- Нет.

Для порядка Пуйо покрутил ключ в замке зажигания. Потом с чувством ударил кулаком в приборную доску, вышел из автомобиля, достал с заднего сиденья контрабас, пару бутылок из багажника, со всей силы стукнул ногой по крылу и направился к Бродвею.

- Ты играешь? Ты музыкант? – Неподдельно удивился Поль.

- Да. У меня масса пороков, но ни один я не могу реализовать, как следует. Поэтому играю. – Хрипел тот, пытаясь найти оптимальное положение инструмента в руках. – Только надо было учиться на губной гармошке, а не на этом сарае. Меня в нем, наверное, и похоронят. Пойдем!

- А машина?

- Да черт с ней.

Поль шел молча и улыбался. Грубиян Пуйо начинал казаться ему забавным. Он догадывался, что поступки его нового знакомого зачастую становились просто переплеском неиссякаемых сил.

- Я тоже играю. На скрипке. – Уточнил Поль на тот случай, если его собеседник не заметил характерный футляр.

- М-м-м…. Ну да. Круто. – Пуйо то ли отдал ему должное, то ли посочувствовал.

Пуйо был голоден и предложил Полю поужинать в пиццерии. Они до самого вечера делились воспоминаниями о путешествиях по материкам. И хотя сначала оба стеснялись говорить о личном, после второй бутылки бурбона постные заметки туристов обрели очарование грязного белья. Первым, конечно, в нем начал рыться Пуйо.

- А с чего ты взял, еще в самом начале, что у вас все будет серьезно с Мелиссой?

Поля этот вопрос возмутил.

- Как?! Да она пришла ко мне домой с дулькой на голове, заколотой зубной щеткой!

- Зубной щеткой? Ты шутишь!

- Помню как сейчас…

- Вот это дерзкая история!

Пуйо был очень впечатлен. Он стал трясти Поля за плечи, пить с ним на брудершафт и когда заведение закрылось, предложил продолжить разговор «у него».

Поль удивился, ведь его новый друг приехал в Нью-Йорк только утром, как и он, и даже не собирался бронировать номера. Но выяснилось, что тот уже давно все продумал.

- Мы с тобой сегодня будем играть у Терезы.

- Терезы?

- Хозяйка пентхауза на Манхэттене. Я уже когда-то играл для ее гостей. Компания, кстати, еще та – настоящий бестиарий.

- Так ты уже был у нее?

- Да. Но в Ирландии.

- Тогда нужно позвонить, узнать адрес, уже поздно…

- Вот! – Пуйо достал из кармана джинсов помятую открытку с фотографией небоскреба, и надписью «Я люблю Нью-Йорк». Поль нахмурился.

- А ты уверен, что это безопасно? – Робко поинтересовался музыкант.

- А мне похрен. – Ответил поэт, и они, шатаясь, отправились показывать открытку таксистам.

Глава 12

- Какой этаж? – Прищурившись от летящих в лицо капель, Поль задрал голову и смотрел вверх, на уходящий в бесконечность небоскреб. Свет последних окон врезался в сине-черную массу дождевых туч.

Пуйо надолго приложился к бутылке «Баллантайнс», потом, не разжимая руки, размозжил ее об стену и вытер губы тыльной стороной ладони.

- Сто сорок четвертый. – Спокойно сказал он.

Стеклянные двери открыл вахтер с черным лицом. Пуйо ввалился внутрь, неопределенно махнув на его приветствие рукой. Поль коротко поклонился и по слогам начал выученное в разговорнике приветствие, но Пуйо взял его за рукав и втащил в лифт: «Потом поболтаешь, старик. У нас дела».

Поднимаясь вверх, музыканты решили оговорить последние детали.

- Значит, я валю жирное соло, а ты внимательно слушаешь и пиликаешь фон. Все верно?

- Да, все верно.

Тут Пуйо положил руку на плечо Поля, и глядя ему в глаза, нанес неожиданный удар.

- Понимаю, ты мне уступаешь, потому что не хочешь выкладываться заранее. Но может быть, все-таки сделаешь это для меня, а?

От неловкости разоблачения, Поль покраснел.

- Я ничего не хотел от тебя скрывать…

- А я и не обижаюсь, дружище. Тереза – небольшой, недостаточный успех для тебя. Но это все, чем я могу помочь на сегодняшний день. Поэтому не отказывайся – играй!

- Но тебе-то зачем это нужно?

Пуйо сделал шаг назад и оперся на стену лифта, скрестив руки на груди.

- Знаешь, когда ты войдешь в оперу, мы расстанемся. Не спорь. Ты будешь присылать мне контрамарки на свои концерты в залах на миллион человек, с позолоченными люстрами. Возможно, мы даже выкурим с тобой по сигаре в будущей резиденции маэстро Поля. Но если не сейчас, то уже никогда не оторвемся по полной. Понимаешь? Давай, ну давай же!

Искренние слова Пуйо возымели действие. «Никто не узнает!» – Решил Поль, и дрожащей рукой ослабил галстук.

- Да! – Заорал индусом Пуйо. – Да! – Он врезал кулаком по зеркалу. – Я жду, когда проснется это чудовище. Слепой хирург, вырывающий душу с мясом. На твоих пальцах останутся их девственные плевы, а от слез промокнут ботинки! Давай! Вперед!

Лифт как раз открылся, и Поль с Пуйо выскочили в коридор. Пройдя хороших сто метров по мягкому бардовому ковру, они уперлись в искусственно подстареную белую дверь с ручкой, сделанной, судя по всему, из чистого золота.

Пуйо постучал. Внутри послышались шаги.

- Да? – Низкий, почти гортанный голос.

- Это Пуйо.

- Ах, да. Конечно, Пуйо.

Дверь открылась. Гостей встречал дворецкий, надевший зачем-то на голову бычьи рога. Даже допуская, что ему они шли, такой экстравагантности нельзя было не удивиться.

- Вашу шляпу. – Он взял головной убор Поля и напялил на один из рогов.

- Мерси. – Ответил музыкант внезапно севшим голосом – ему показалось, что причудливое украшение дворецкого было никаким не украшением, а полноценной частью тела. Поймав на себе пристальный взгляд, чудище с ироничной улыбкой поклонилось. Так он как будто предложил гостю проверить свои догадки на ощупь, но вместо Поля это сделал Пуйо. Щелкнув по рогу без шляпы пальцами, он криво улыбнулся.

- Натираешь?

- Да, сэр. – Учтиво сказал дворецкий. И вправду, рога были тщательно ухожены и блестели, как будто лакированные. – Прошу вас. – Широким жестом, не разгибая спину, он пригласил следовать за ним.

Гостиная, в которую Поль вошел прямо из прихожей, поражала своими размерами. Высотой каждая стена была не менее пяти метров. Одну из них заменяло пуленепробиваемое стекло, за которым открывался вид на пылающий огнями город. Другие были драпированы гобеленами с вышитыми на них сценами купания в пруду, игры в большой теннис и обрезания крайней плоти. В каждом углу были установлены светильники, обвешанные стразами. Ближе к центру зала, утопая ножками в шкурах белых медведей, по кругу стояли бархатные оттоманки алого цвета. Две из них пустовали, остальные пять были заняты гостями мисс Терезы, которых стоит описать по порядку.

По левую руку от Поля сидел молодой человек, одетый в элегантный серый тренч, со свободно намотанным на шею шелковым шарфом. Длинные тонкие ноги он вытянул перед собой, а руки заложил за голову.

Вообще, манеры одеваться и двигаться выдавали в нем танцора, но это никоим образом не могло сказаться на отношении к нему Поля. Нет, музыканта заинтересовала другая черта – длинный, как у цапли клюв, заменявший молодому человеку рот и нос. Эта странность не давала возможности прочесть какое либо выражение на его лице. Хотя, судя по глазам, он был вполне приветлив. Поль даже с ходу придумал шутку про их общую очевидную любовь к лягушачьим лапкам, но не стал торопиться, изучая остальных гостей.

Следующей по часовой стрелке сидела брюнетка, обладавшая сложной восточной красотой. С макияжем наложницы персидского царя, но в современном облегающем платье бежевого цвета она смотрелась манко и загадочно. А еще большей интриги в ее образ добавляли тонкие изящные копытца, которыми заканчивались правильной формы загорелые ножки. Смахнув с лица блестящий локон, девушка кивнула Полю и Пуйо по очереди. При этом ее большие газельи глазища ни разу не моргнули.

Справа устроился пожилой господин в черном сюртуке из велюра, украшенном подозрительно броским орденом: восьмиконечная звезда, покрытая синей эмалью и оплетенная изумрудной змеей с бриллиантовыми глазами, была размером с нагрудный карман. Высокий гладкий лоб и круглые карие глаза престарелого франта намекали на сходство с ящерицей. А усиливали указанное впечатление морщинистые полупрозрачные перепонки на пальцах.

Одну руку он полоскал в большом круглом аквариуме, установленном на соседней оттоманке. В нем сидела четвертая участница вечера – миловидная молодая девушка, практически лишенная нечеловеческих черт, если не считать едва различимые жабры за ушами. Она, очевидно, приходилась франту внучкой или племянницей.

Светлые волосы девушки были заплетены в косу, гибкое тело скрывало белое вечернее платье безупречного кроя. Она старалась, как можно дольше держаться над водой, и включалась в беседу, но время от времени все же должна была нырять и остальные в это время солидарно замолкали, попивая пунш.

Наконец, в центре, опираясь на локоть и закинув ноги на оттоманку, расположилась хозяйка пентхауса. Тереза покорила Поля с первого взгляда. Но дело было совсем не в пушистом лисьем хвосте, которым она обернула свои аппетитные бедра. Не в размере груди, превосходящем самые невоспитанные сны музыканта. Не в огненном цвете волос, уложенных «ракушкой», и даже не в белоснежном цвете кожи, гладкой, как мрамор.

Поля восхитила музыкальная плавность каждого, даже самого незначительного жеста Терезы. В приветственном взмахе кисти, украшенной тонкой золотой цепочкой, он услышал целую симфонию, исполненную оркестром духовых и струнных, человек на пятьдесят. «Муза!» – это слово неожиданно пришло Полю в голову, и он тут же покрылся гусиной кожей. Давно забытое и до тупой боли приятное ощущение благородного экстаза пробралось к нему в сердце. Причем казалось, что и Тереза увидела в музыканте нечто волнующее. Глубокий вдох – и только требования беспощадного этикета заставили обоих отвести глаза.

Платье хозяйки с глубоким декольте мерцало запретным цветом. Сквозистая морщинистая шелковая ткань подчеркивала ее шикарные формы, и Полю казалось, что если он прикоснется к ней – то получит ожог.

Ему хотелось наблюдать за Терезой бесконечно, а она как раз готова была слушать. Поль поднял смычок.

Раньше он любил играть исключительно под руководством Шарля. Следя за движениями смычка маэстро, пытаясь уловить каждое из них, и копируя. В то же время, дирижер, помогавший всем остальным, Полю только мешал – репетируя в юношестве с оркестром, он прикрывал глаза и прижимался щекой к инструменту, паря в музыке без посторонних, заставляя остальных угадывать его.

Теперь же глаза его жадно следили за каждым движением губ Терезы, каждым шевелением ее платья, каждым вздохом. Сам того не сознавая, он подхватывал, поддевал просыпавшиеся в ней эмоции. Не понимая, что творит, Поль уверенно доводил Терезу до катарсиса – ни один звук его игры не выходил за рамки подсознательных желаний слушательницы. А все вместе они кружили ее, не давая вырваться ни на минуту.

Пуйо не успевал за Полем в тонкостях, потому еще в самом начале бросил это занятие. Он послушно взял нужную тональность, наладил ритм и, не отвлекаясь, точно вел басы. Пуйо как будто страховал Поля, испугавшись его рискованных соло. На них скрипач мог запросто сорваться, когда воодушевление набирало высоту, недосягаемую никакому опыту и таланту.

Что играл Поль? Вообще то, всего лишь «Времена года», но как! Словами это сложно передать.

В каждую ноту он втискивал три. Обычную терцию он успевал отразить во всех октавах, как отражает солнечные лучи беспокойная вода. Смычок налетал на пальцы, угрожая отрубить их напрочь, но в последние доли секунды, проскальзывал между ними, как нож в умелых руках горца.

Поль начал так яростно, что нокаутировал слушателей до того, как утихла последняя вибрация гонга. Все пятеро пришли в восторг еще раньше, чем смогли это понять – прежде чем обменяться многозначительными одобряющими взглядами, присутствующим пришлось обнаружить себя с открытыми ртами, руками, застывшими в полужестах и выпученными глазами.

Вслед за мощным взрывом, игра Поля потекла ручейками раскаленной бронзы, окруженной белым паром и сыпавшей снопом искр. Господин ящерица все выше подпрыгивал на оттоманке и широко улыбаясь, пучил глаза. Вода в аквариуме начинала закипать и его молодая родственница, позабыв о белоснежном платье, принялась разбавлять ее пуншем.

Человек-цапля долго пытался усидеть на месте и сучил ногами по полу, но в результате не выдержал, и пустился по залу в удивительных для себя самого пируэтах. Компанию ему составила девушка-газель. Сначала от избытка чувств она держала Терезу за руку, потом вскочила и пыталась увлечь хозяйку за собой, но та осталась неподвижна.

Тереза не видела и не слышала гостей. Для нее не существовало никого.

Только Поль и его скрипка.

Не смея шевельнуться, хозяйка пентхауса держала руку на сердце, а глаза, на которые то и дело наворачивались блестящие слезы, не отрывала от музыканта. Она пыталась поймать встречный взгляд, скользящий вдоль всего ее тела. И когда ей это удавалось, Тереза млела.

Взмах! Смычок Поля на миг оторвался от скрипки, чтобы войти в нее с новой силой.

Вздох! Рука Терезы неуверенно потянулась к приоткрытым губам. Кончики пальцев обдало горячим дыханием.

Впечатления музыкальные начали плавно перетекать в истому совсем другого характера. Тереза поняла это потому, что присутствие самых дорогих гостей и то начинало раздражать ее. Газель, гарцующая с малибу, казалась уже антилопой гну. Кавалер тайного ордена Ящеров, адепты которого повелевали миром (а ведь именно таковым являлся пожилой господин с перепонками на пальцах), и тот начал напоминать ей жабу. «Бросить бы в этот аквариум фен». – Подумала Тереза, покосившись на гостью в когда-то белом платье, которая не только не хотела, но еще и не могла самостоятельно уйти пораньше. И тут ее мрачные мысли прервал молодой человек с клювом.

- Это невыносимо! – Заорал он человеческим голосом. – Я не могу остановиться!

И вправду, его ходули заплетались в таких сложных фигурах, что шнурки одного туфля завязывались узлами со шнурками второго.

Поль остановился, и отвел руку со смычком в сторону, давая танцору возможность закончить мысль.

- Не будем дожидаться, пока наше настроение пройдет, а вместо этого, прямо сейчас отправимся в клуб!

Все переглянулись.

- Точно! В клуб! – Поддержала его мадемуазель газель. – Тереза?

- Блестящая мысль!

Хозяйка взмахнула хвостом и повернулась к мистеру цапле. Она ни за что не хотела упустить случайный и, возможно, единственный свой шанс.

- Я считаю, что нельзя терять ни минуты!

Все вскочили с оттоманок, старый жаб с необычайной легкостью сгреб аквариум с племянницей или внучкой, или как ее там! и побежал к выходу первый. За ним, переставляя ноги словно циркуль, бросился затейник-цапля. Парнокопытную брюнетку он волок за собой, держа под руку. Отставала одна Тереза. Впрочем, после произнесенных ею азартных реплик, никто не мог и не заподозрил ее в жульничестве.

А задержалась Тереза, чтобы незаметно для остальных, приблизиться к Полю. Пуйо тоже был рядом, но так увлеченно хлебал оставшийся пунш, что и не подумал подслушивать.

- Мне неловко просить вас… – От музыки грудь хозяйки пентхауса все еще вздымалась рывками.

- И все же?

- Что если вас я попрошу остаться? – И опомнившись – Ненадолго! Я обещаю не выведывать секретов этой магической, завораживающей игры! Но я хочу хотя бы каплю приоткрыть завесу тайны и узнать о самих вас…

- Да! – Поль тоже был хорош.

- Так значит?..

- Я жду!

Услышав последнюю фразу, Пуйо поднял голову из ведра, в котором торчал не пригодившийся ему половник. Он облизал остатки пунша и покосился на удаляющуюся Терезу. Проведя нехитрую параллель, он улыбнулся.

- Сегодня твой вечер, старина!

Поль подскочил к нему, и схватил за плечи.

- Друг мой! Пуйо! Я отдам тебе свою долю! Я так благодарен тебе!

- Я сам знаю, что мне пора сваливать.

- Перестань! Слышишь? Я тебя никуда не отпущу! Она наверняка хочет, чтобы мы сыграли еще!

Пуйо нахмурился, и пристально посмотрел на собеседника, пытаясь понять, на самом ли деле, Поль так думает.

- Поль?

- Прошу тебя! – Не унимался музыкант. – Мы не должны огорчать ее! Ведь она так прекрасна!

- Поль!

- Она…

- Поль, твою мать!!! – Пуйо добился паузы. – Ты действительно наивный болван, или просто издеваешься надо мной?!

Выбор был не богат.

- Издеваюсь? Нет, конечно… – Поль замолк.

- Тогда слушай. Старик. Ты свел эту бабу с ума, и тебе за это расплачиваться здоровьем. Я тут ни при чем. – Пуйо случайно икнул. – А с музыкой, чтоб ты знал, на сегодня покончено. Тереза выпроводила гостей не для того, чтобы ты пиликал ей в привате.

- Ты думаешь?..

- Я уверен. Лучше сходил бы в душ до ее прихода. – И пока Поль выражал протест, размахивая руками, Пуйо уже звал дворецкого. – Дружище, вымоешь маэстро?

- Вымою, сэр.

Идея ни с того ни с сего пойти купаться в чужой ванной казалась Полю дикостью. Но как отказаться? «Спасибо, я чист?», или может быть «спасибо, я после семи не моюсь?».

- Спасибо, я, пожалуй, сам. – Выдохнул Поль.

- Как пожелаете, сэр.

- Вообще, мне не совсем удобно…

- Если хотите, мы скажем хозяйке, что вы запачкались.

Дворецкий, не спеша и не меняясь в лице, отошел к ведру, достал оттуда половник, вернулся к музыканту и, как будто в порядке вещей, вылил коктейль ему на голову.

Только почувствовав пунш у себя за шиворотом, ошарашенный Поль понял, что это не шутка.

- Но мой костюм! – С опозданием сообщил он.

К тому времени, как Тереза вернулась, Поль пролежал в просторной треугольной ванной не меньше часа. От горячей воды его тело распарилось и мысль о забытом полотенце, которая вначале чуть не довела его до инфаркта, начинала казаться забавной. «Махровое-е, с кисточка-а-ами» – Напевал Поль, подбрасывая пену над головой.

- Мсье.

Бодрый голос Терезы за дверью заставил его задержать дыхание. Впрочем, когда-то же это должно было произойти!

- Мсье?

- Да-да. Я… тут произошел небольшой конфуз…

- Знаю. – Хозяйка пентхауса рассмеялась. – Не беспокойтесь.

Поль был уверен, что продолжает разговаривать через простенок, поэтому повысил голос.

- Дело в том, что…

И тут за рассеивающимся паром он увидел ее. Обернутую махровым полотенцем. С кисточками.

Глаза Терезы бутылочного цвета блестели, а на щеках был виден румянец. Ей приходилось скрывать собственное смущение – подобный поступок был совсем не в ее духе. Решившись идти напролом за дверью, теперь она едва стояла на ногах от волнения. Но уходить было поздно.

Да и говорить уже было нечего.

В присутствии дамы, Поль по привычке поднялся. Опомнившись, присел, но так получилось еще хуже, поэтому он снова выпрямился и стоял в ванне в полный рост. Вода стекала с подтянутого и загоревшего в плавании, хотя и по-прежнему худощавого торса. На голове покачивался котелок из пены.

Дрожащими руками Тереза развязала полотенце на груди, на секунду задержалась, но потом одним движением сорвала его с себя и швырнула на стоявшую возле ванны бронзовую кушетку.

Ее фигура оказалась еще прекраснее, чем представлял себе Поль, угадывая заманчивые формы под вечерним нарядом. Впрочем, была уже ночь, и все это начинало казаться естественным. Музыкант, в бесконечных странствиях забывший, что такое ванный уют и тепло женского тела; хозяйка пентхауса, уставшая от бессмысленных изысков, способных удовлетворить лишь вкус, но не аппетит. Все эти земноводные с орденами, бабы с копытами… а с другой стороны – бесконечная утомительная погоня, унижения, рис и пицца. Как они устали! Как они оба заждались друг друга! Какое счастье, что Поль забыл полотенце!

Задрав хвост, мисс Тереза в страстном порыве прыгнула к Полю, сбила его с ног и, обнявшись, они оказались в воде.

Из ванной влюбленные перебрались в спальню, которая в размерах лишь немного уступала гостиной. Распустив руки, распахнув губы, Тереза и Поль метались по кровати, выполненной с колоссальным дизайнерским размахом, катались по полу, бились в мебель из красного дерева и разрушили бы весь небоскреб, если бы Тереза не страховала их парные сальто хвостом.

Когда казалось, что силы их покидали, открывалось второе, третье, четвертое дыхание. Седьмое небо уже не казалось пределом и, сгорая в хаосе спальни, как падающие метеориты, они снова и снова воскресали новыми звездами, сверкающими тоннами страсти.

Наконец, над Нью-Йорком забрезжил рассвет.

Единственными мышцами Поля, которые работали, были те, которые поддерживают на лице блаженную улыбку. Тереза же иссякла окончательно, и крепко по-младенчески уснула, забросив белоснежную ножку на упавший канделябр.

За окном пронесся истребитель. Резкий звук вернул Поля к действительности – он заботливо прикрыл бедра Терезы парчой и на цыпочках вышел из спальни.

Из одежды, музыкант обнаружил только хозяйские галифе для верховой езды. В них он отправился на поиски утерянного костюма и, после продолжительного путешествия по коридорам и лестницам пентхауса, забрел на кухню, где услышал звук работающей стиральной машинки. Как выяснилось, в ней крутились его собственные кальсоны, а рядом за столом сидели Пуйо с дворецким. Оба выглядели на удивление свежо. Возможно, благодаря кофе, запах которого заполнял всю комнату.

Пуйо молча протянул приятелю сигарету, и Поль так же молча прикурил от спички, поднесенной дворецким. С улицы доносились первые гудки автомобилей. Крыши остальных небоскребов реяли в рассветной дымке розового золота.

- Вы совсем не спали?

- Нет, мы слишком увлеклись игрой в кости.

Только тут Поль заметил шестигранники на столе, и отсутствие одного рога у партнера Пуйо на голове.

- Для чего-то же они должны были пригодиться. – Рассмеялся басом дворецкий. Судя по всему, отправив Поля в ванную, они крепко выпили, но уже успели протрезветь.

Пуйо усадил друга за стол и крепко пожал ему руку.

- Уважуха, старик. – Сказал он шепотом.

Поль смущенно улыбнулся, и затянулся сигаретой. Дворецкий как раз подал ему кофе с тонкой красноватой пенкой – восприятие стало понемногу возвращаться.

Пережитое ночью изменило Поля. Карты его мыслей перетасовались и легли перед ним уже не запутанным пасьянсом, а самым, что ни на есть, флеш-роялем. Руки еще помнили Джоули, с которыми сжимали бедра Терезы. Музыканту казалось, что ими он способен завязать собственные нервы крепким узлом и совершить все, что задумает.

- Останешься спать?

- Нет. – Поль поднял на Пуйо взгляд, исполненный неожиданной силы. Того передернуло. – Я вернусь к ней победителем.

На столе лопнула ваза и пустая бутылка из-под «Кьянти». Дворецкий оценил ситуацию, переводя взгляд с одного на другого, и в результате лаконично сообщил: «Ваш костюм будет готов к вечеру. Я позабочусь о доставке».

Глава последняя

Занавес был опущен. Тяжелая бархатная ткань свисала до пола. И только в самом низу, на уровне каблуков Кукурузо ее разгрызал яркий бешено желтый свет. Вокруг же царил уютный мрак. Каждая секунда будоражила поджилки великого тенора невыносимостью ожидания. Пальцы похолодели. Голос уже метался в его груди, словно запертый в клетке какаду.

Слух маэстро ловил ожидаемый скрежет лебедки, которая должна была унести последнюю преграду между ним и публикой. Но вместо этого вдруг послышался совершенно другой звук. Донесся так же неожиданно, как и близко.

Это были шаги. Великий Кукурузо не верил своим ушам! В минуту его личной и безраздельной славы! На принадлежащем лишь великому Кукурузо олимпе кто-то мало того что не разулся, так еще и не представился.

- Какого дьявола?! – Он всматривался в темноту с нарастающим раздражением. – Кто здесь, черт возьми?! Прочь! Прочь!!!

Свинорез мелькнул в полумраке занавешенной сцены. Левую руку великого Кукурузо пронизал ток. Легкий электрический разряд как от старого телевизора. И тут же вслед за ним накатилась боль. На этот раз боль, пределы которой находятся далеко за пределами сознания.

Кукурузо был обречен – уже ничто не могло спасти его. Ни свет, скользивший по искусно выглаженным черным брюкам. Ни шквал аплодисментов, доносящихся все громче по мере того, как взмывала вверх тяжелая ткань занавеса. Ни прижатая к сердцу рука. Ни даже недавно выпитое сырым куриное яйцо. Холодная сталь, так туго засевшая в сердце толстяка, пробудила в нем раскаяние и страх. Непонятно, что из перечисленного больше убивало великого Кукурузо. Но убивало наверняка. Гарантировано! Да-да! Жирный говнюк задыхался в потоке разнообразных страданий. Настолько же изощренных, как и его гнусные развлечения. Как и его купальные костюмы!

Когда занавес начал подниматься, Поля уже не было рядом. Свет ослепил Кукурузо, а музыку, которая уже начала звучать, он едва слышал. Она доносилась как будто издалека. Лишь повинуясь грандиозному предвкушению момента, оставшемуся в подсознании после удара, Кукурузо автоматически открыл рот. И о, ужас! Вместо знаменитого трехлитрового тенора из недр луженой глотки прорвалось тоненькое отвратительное блеяние с еще более раздражающими нотками хруста битого стекла.

На секунду зал в недоумении замер, но тут же начал негодовать.

- Над нами издеваются! – Крикнул тощий господин в очках из второго ряда.

В пароксизме отвращения какая-то дама размахнулась и со всей силы запустила в Кукурузо судочком с лапшой.

- Блюэ-э! – Пытался вытянуть некогда фантастическую ноту Кукурузо.

- Только не здесь, отвратительный урод! – Визжала публика.

Организаторам пора было вмешаться, и на сцену начал взбираться конферансье, но тут из-за кулис появился неизвестный со скрипкой, и уверенно ступил в софит. Конферансье в нерешительности замер.

- Что происходит? — Люди снова заняли свои места, но продолжали громко перешептываться.

- Мы собрались здесь… — послышался вдруг низкий, обладавший царственным спокойствием и воинственной реверберацией голос из зала, — чтобы услышать «Дух каменоломни». Он был нам обещан, как произведение столетия, как наиболее сильная из всех известных нам эмоций, не основанных на известном опыте.

Прожекторы поймали говорящего. Им оказался похожий на ящерицу господин, в черном сюртуке из велюра, украшенном восьмиконечным орденом. Публика замерла. Поль продолжал молча стоять посреди сцены.

- Но кто, как не автор, должен представить миру это произведение? — продолжал кавалер-ящер, — Кто, спрашиваю я вас!

Как только одобрительный шепот стих, он продолжил с еще большей реверберацией.

- Нам забыли сообщить, господа, что великий Кукурузо попросту присвоил шедевр, перепел его на свой лад, и тот потерял свою суть и природу. И сегодня мы должны были отведать переваренный, мутировавший «Дух каменоломни», прославив клон, и навсегда похоронив оригинал.

Поэтому меня нисколько не смущает все, что происходит. Нет, все, напротив, складывается, как нельзя лучше!

Говорящий поднялся, и указал рукой на сцену.

- Не знаю, черт возьми, как так вышло, но этого юношу узнаю. Он музыкант. Скрипач. Поль. Верно?

- Да. – Громко сказал Поль, и как будто совсем не испугался собственного голоса, равномерно прокатившегося по залу, колоссальных размеров.

- Так это вы?

- Да. — Также решительно ответил Поль. — Это я.

Не дожидаясь реакции публики, он поднял скрипку, и взмахнул смычком. На пальцах правой руки сверкнули алые капли крови.

Как праздничный торт расползалось кусками все изрезанное скрипичным ключом, еще не прожеванное пространство зала. С него комками крема отваливалась напыщенность, пафос момента. С него слетела вишня – вакуум немого внимания поглотил последний шепот.

Кривясь от боли наслаждения, зрители, словно марионетки, покачивались под единым крестом – скрипкой, которую сжимал в своих руках жестокий и великолепный в своей жестокости Поль.

Никто уже не обращал внимания на Кукурузо. Маэстро поднялся и, отряхивая смокинг, направился за кулисы.

В коридоре, ведущем в гримерную, он столкнулся с режиссером.

- Сними эти дурацкие усы! – Сказал тот с улыбкой. Но Кукурузо лишь ощупал их.

- Вы видели последнюю сцену? Может быть, повторить ее?

- Да нет, зачем! – Режиссер пожал плечами. – Все хорошо.

Конец

 Знаки препинания, которые не вошли в повесть

 .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, ??? : , ?? . , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; … !!! : ,, :::: ; … ?! …, !, : ,, .. !!! …, ; 

,, :: .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, ?? , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …:: ; … ?! …, .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, ??!, : ,, .. !!! …, ; :…?!

,, :::: ; … ?! …, !, : ,, .. !;! .,. . , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …. ,, ; … ? , ?! … :, ??! …, ;

, .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, ??, ,: ; … ?! …, !, : ,, .. ! , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …, .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …!! …, ; :!!!

,, !, ; … ?! …, !, : ,, .. !:!:! .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, ??! …, ;

,, ; … ? .,. .. ,, , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …; … ? , ?! … :, ??! …, !, : ,, .. ! , .. ,, .,,, ! . !… ;, ? . .. ; …!! …, ; : …

,, ::!,: ; … ?! …, !, : ,, .. !!! …, ; .,. .. ,, ; … ? , ?! … :, !

Текст: Матвей Никитин

Фото: Владимир Рыбась, Елена Нещерет, Олег Пластовец 

Глава 6

Едва выйдя из аэропорта, Поль растерялся. Ему одновременно предложили услуги рикши, массаж и жареную саранчу.

- Нет-нет, спасибо. – Говорил Поль, чуть не плача. На билет были потрачены последние деньги, а на решение лететь – последние силы.

Музыкант был и вправду голоден. И с удовольствием позволил бы тонким, теплым и твердым как дерево кипарис пальчикам помесить его на славу. Но Поль стал банкротом. Утром еще не был, но утром он еще не купил билеты на самолет. Его багаж состоял из мыслей о «Духе каменоломни», пары сладких и пары горьких воспоминаний о Мелиссе и сменных носков. Ах, да! Еще Поль взял с собой скрипку.

Самолет приземлился в Пекине вечером. Солнце почти перестало биться, в городе восходили огни. Обнявшись, гуляли по улицам лунолицые девушки с подтянутыми энергичными юношами. Старики отобрали у них моду на велосипеды, но их молодости от этого не убавилось. Отовсюду слышалась незнакомая звонкая речь. Продавец рыбы на глазах у коротко стриженых деток кормил с рук здоровенного зеленого дракона.

- Откуда он тут взялся? – Удивился Поль.

- А ты откуда тут взялся? – Прозвенело колокольчиками в воздухе.

И правда. Здесь некому было приютить Поля, или хотя бы накормить. Зеленого дракона – да, Поля – нет. И все же, он прилетел в далекий Китай, а это было уже что-то! До театра оставались считанные километры, и даже хорошо, что никакие удобства не стесняли его в движении. «Вот именно!» – заявил вслух музыкант, и вприпрыжку направился к стоянке такси.

Неужели Кукурузо исполнит сегодня «Дух каменоломни»! Неужели! Неужели? Неужели… Сомнения, тревога, запах жареных тараканов с лотков. Догонять и ждать – пытка. Догонять и ждать суть мучатся и страдать. Пробка на третьем этаже трехэтажной эстакады гудела, как плита. На ней на полном огне томился и пассировался в «Черри»-скороварке несчастный Поль. Он дольше, чем следовало, топтался в аэропорту; дольше, чем следовало, говорил с таксистом на языке-салате.

Окна домов, проплывающие перед ним, подозрительно близко расположенные друг к другу, стали напоминать ему кинопленку. Китайцы внутри, как показалось молодому человеку, имели больше общих черт, нежели расхожих, и потому слились в одного героя – Китайца.

На пленке Китаец вел себя беспорядочно: то сидел, уставившись в телевизор, то бегал из стороны в сторону, то ел, то готовил, то снова ел, то готовил опять, бил жену, мыл посуду, делал гимнастику.

Пекин кипел. Слепил, пел и кипел и Пекин. Поль ждал и догонял и тоже кипел и думал, что Кукурузо пел. Но вот скороварка затормозила – французская утка по-пекински была готова и подана ко входу в оперный с опозданием на 10 минут, сорок три секунды. Вуаля!

Поль выскочил наружу, и бросился внутрь надеясь, что сможет уговорить Китайца впустить его. На первый взгляд ситуация могла казаться безнадежной. Но только не автору «Духа каменоломни»! Поль скакал к закрытым дверям с уверенностью Цезаря, въезжающего в Каппадокию. Отсутствие коня даже не бросалось в глаза.

- Парлеву ва франсэ?

- Ваш балет. – Неожиданно точно произнес Китаец в дверях.

- Билета у меня нет. – Сказал Поль. Он хотел было начать торги, но собеседник опередил его.

- А-а, так вы музыкант? – Спросил он, улыбаясь.

- Да. Как вы узнали?

- Ха-ха! Смешно! Ваши уже играют.

И только тогда Поль сообразил, какой шанс подарила ему судьба, снабдив артистичной шевелюрой, которую ни с чем не спутаешь.

- Да, я музыкант! Я опоздал!

- Ну, бегите скорее, – сказал Китаец, отступая, – вы бегаете очень смешно.

- Спасибо!

И Поль ворвался в холл. Внутри там были стены алым латексом оббиты. Свисали стразы с люстр, и увиты золотой  тесьмой колонны черные, держали на себе зеркальный потолок. Драконы в позолоте у подножия колонн дремали. Пол сверкал. Поль, оказавшись там, икал от пресыщенья сочетаний.

Кстати, для пущей убедительности он вытащил из футляра скрипку, и шагал с ней наперевес. Это сработало – каждый, кто попадался ему на пути, указывал продолжение пути пальцем. Вскоре музыкант безошибочно попал за кулисы.

- Перед тем, как маэстро исполнит свой новый шлягер «Дух каменоломни», с приветственной речью выступит начальник оперного театра товарищ Шо Пэн.

Зал бурно зааплодировал.

- Товарищ Шо Пэн!

Зал зааплодировал бурно-бурно.

В это время на сцене появился старец в седом костюме, заклейменный широкой улыбкой. Шо Пэн вышел на присогнутых ногах с креном на без четверти шесть и начал кланяться залу. Он поклонился один раз, второй и третий, и сам захлопал в ладоши.

Тенору предназначалась следующая порция поклонов, и тот приготовился отвечать не менее учтиво, шаркая ногами. Но Шо Пэн был так стар и в то же время так старался, что не удержал амплитуду, перегнулся вперед, и кувыркнулся.

Зал обмер. Это событие было неожиданным, и могло стать трагическим. Но тут Шо Пэн расхохотался, и в зале не осталось человека, который не поспешил бы последовать его примеру. Хотя бы из почтения.

Смялся и Кукурузо и конферансье. Только спустя время оба сообразили, что не мешало бы помочь старику подняться и поспешили хватать его под руки.

Встав с пола, Шо Пэн ощупал себя, и обнаружил нечто, что его еще больше развеселило.

- Смотрите! – Сказал директор оперного, и повернулся к аудитории задом, – я, кажется, порвал штаны!

В зале началась истерика. Смеялись все.

- Я вообще-то хотел сказать… ха-ха-ха! Нет, вы только посмотрите! – Шо Пэн уже начал было речь, но решил еще раз продемонстрировать порванные штаны.

- Пользуясь случаем, – собрался с духом директор, – я хочу от имени всего коллектива нашего театра поблагодарить маэстро за этот визит! За этот чудесный концерт. Я не мог даже представить, что вот так упаду, и порву себе штаны! Ха-ха-ха! Нет, я еще раз вам покажу – смотрите! Как жалко, что я не могу сам это увидеть! Это, наверное, дико смешно!

Маэстро поддался общему настроению, и его не смутили ни порванные штаны товарища Шо Пэна, ни тот факт, что на них зал истратил все свое внимание, отводя Кукурузо второстепенную роль итальянца, благодаря которому директор оперного так удачно порвал штаны. Тенор вместе со всеми смеялся и топал ногами. Но вдруг в один момент перестал.

Кукурузо замер. Он больше не брызгал слюной и даже не улыбался. Он весь обратился во взгляд, а весь взгляд обратил в одну точку. А точка эта преломила вектор его выступления по формуле случая, которая утверждала: исполнение краденой мелодии влекло за собой скандал и позор. Поль стоял прямо перед ним в зале, с каменным лицом.

- Сеньор. Сеньор! – Маэстро громким шепотом подозвал к себе конферансье. – Сеньор, одна маленькая поправка.

Глава 7

Следующий концерт Кукурузо давал в Нью-Йорке. Но после встречи с ним Поль не мог рискнуть воспользоваться любым транспортом, где пришлось бы предъявлять паспорт, ведь о коварности тенора он знал уже не понаслышке. Да и толку было продолжать эту погоню…

Он свыкался с мыслью, что это конец истории с «Духом каменоломни». И готов был принять мысль о том, что сыграл в ней второстепенную роль.

Кратковременный успех не вскружил музыканту голову. Она кружилась только потому, что Поль потерялся. Окончательно. Ночевать, и есть было негде и нечего. Он брел по незнакомой многолюдной улице, не зная точно, и даже приблизительно, куда сворачивать на следующей развилке, и прислушивался к прохожим в надежде услышать хоть одно знакомое слово. Пожалуй, только при таких обстоятельствах можно бросаться в объятия переводчика, и Поля обстоятельства оправдывали.

- Послушайте, мне нужна помощь!

Поль ожидал, что китаец, только что говоривший по телефону на его родном языке, отмахнется от него, или даже убежит. Однако молодой человек лишь улыбнулся.

- Помощь?

- Да, мне нужна помощь, мсье, мне…

- Я знаю человек вам помогает.

- Но вы не дослушали.

- Я знаю человек вам нужен.

Уверенность молодого человека была подозрительна Полю. Но также интриговала его.

- Кто же он, и как его найти?

- Ни То. – Сказал его спутник. – Мастера зовут Ни То.

- Мастера?

- Мастера апатии.

Мастер сидел на циновке, мечтательно глядя в потолок. Это был мужчина средних лет и незапоминающейся внешности. Коротко стриженный, одетый в спортивный костюм, он мог с одинаковым успехом сойти за владельца крупной компании, разнорабочего, солдата, художника или космонавта.

Протолкавшись по задворкам торгового центра, Поль с проводником зашли к нему в контейнер почти в полночь. На появление гостей Ни То никак не отреагировал.

- Вы можете задавать свой вопрос, ничуть не смущаясь – мастеру все равно. – Взбодрил музыканта переводчик.

- Спасибо. – Сказал Поль, но еще какое-то время молчал, собираясь с духом, и слушая мух. Он так и не смог добиться от своего спутника сколько-нибудь внятных объяснений, и не понимал, куда его заведет знакомство с Ни То. С другой стороны, выбирать ему не приходилось, и говорить он готов был с любым, кто слушал.

- Мастер! – Наконец решился Поль. – Вы должны мне помочь!

- Ну, если ты так считаешь, то, наверное, так и есть. – Передал ответ Ни То переводчик.

- Я в растерянности, я в ужасе…

Мастер поерзал на циновке, но ничего не ответил.

- Успех своей жизни я связывал с музыкой, которую написал…

- И забыл? – Перебил мастер, и расхохотался. Да так, что схватился за живот, и начал кататься по полу.

Поль при этом ничуть не почувствовал себя оскорбленным – смех Ни То был смехом ребенка. Совершенно инстинктивным. Когда тот успокоился, музыкант, уже сам улыбаясь, продолжил.

- Нет. У меня ее украли.

- Пустое! – Махнул рукой мастер, еще продолжая подрагивать от спазмов.

- Но…

- Мне без разницы. – Снова перебил его Ни То. – Если ты решил, что я могу тебе помочь, то угадал ровно наполовину. Я могу исполнить любое твое желание, а могу и не исполнить. Представляешь?

- Да… – Робко сказал Поль и, понимая, что разговор заходит в тупик, пошел напролом. – Я хочу остановить вора!

- Готово.

- Что?

- Ну, остановил. Все?

- Нет! – Поль судорожно начал строить перспективу, о которой забыл. – Исполнить мою…

- Она стала знаменитой. Дальше.

Муха пролетела у самого уха музыканта, но реальность он все равно признавать не спешил.

- Хочу написать еще.

- Они все прославились, и несут потоки славы и денег. Будешь их тратить?

- Да! Я хочу… хочу… – Поль начал кусать пальцы, – дом!

- Один?

- Много домов.

- А город?

- Хочу город.

- Небольшое государство?

- Точно!

- И ты король.

- Я?

- Но этого мало.

- Вы думаете?

- Да мне по барабану.

- А, ну… большое государство.

- Самое большое.

- Да, самое большое. Материк.

- И годами один и тот же материк? – Ни То скривился.

- Два материка! Один в западном полушарии, другой – на востоке.

- А Юг?

- Ну…

- Сейчас ты можешь стать повелителем планеты, не тушуйся.

- Что, прямо сейчас?

Мастер отмахнулся, как букмекер от опоздавшего игрока.

- Уже стал. Что будешь делать?

- Что?! Что же делать?!

- Скорее думай.

- Но мне не нужен целый мир!

- Надо было раньше соображать.

- Это ведь миллиарды живых людей!…

Поль похолодел.

- Ну?!

Раздумывать было некогда, и музыкант ухватился за последнюю ясную мысль.

- Я раздам все людям!

Повисла пауза. Мастер зевнул.

- Весь мир людям? – Уточнил он.

- Да!

- Ну, все, я исполнил все твои желания. Пока.

Ни То прилег на циновку, повернулся к Полю спиной, и моментально уснул.

Глава 8

Легкий полуденный ветер перебирал почти прозрачный газ. Тонкая ткань балдахина то ложилась на края перины, то соскальзывала с нее. Плавно, как пена прибоя.

Постель и мраморный пол сливались – они были одинаково белоснежными. В камне отражались чуть заметно зеленые кроны сосен. Деревья только самыми верхушками доставали до терассы. Просторная, обрамленная несколькими стройными колоннами она, казалось, парила в воздухе.

В тонких прожилках мрамора застыло белое сиянье. Поэтому и тень внутри была особенной. Прозрачной.

Небо так высоко поднималось над землей, что ничем о себе не говорило – ни одно даже самое тонкое облако не проплывало в нем. Деревья шептали едва слышно. Внутри терассы можно было различить и шорох тканей и дыханье юноши, который спал обнаженный поверх расстеленной перины.

Руку с вытянутыми аккуратными пальцами, но массивным, украшенным жилами предплечьем он свесил с кровати. Смуглая спина приподнималась и оседала. Медленно. Как только что размятое умелыми руками тесто.

Кучерявые волосы цвета мокрого пепла были коротко пострижены. Породистые черты лица подкупали уверенностью. Все было не напрасно в них. Безупречность линий нарушала только широкая и прямая переносица. Она предавала спящему сходство со львом.

Поль стоял в нерешительности. Он чувствовал себя неловко. Марсель спал и был раздет. Все правила приличия были против Поля. Раньше он оставил бы записку горничной и трижды извинился бы за то, что посмел смутить хозяина, глядя на его голый зад. Пускай даже спящего. Он ушел бы. Но теперь идти было некуда.

Поль в нерешительности потирал кончики пальцев, пока на веранде не появилась прислуга. Одетая в трусики, браслеты и кольца смуглая девушка лет восемнадцати. На голове она несла кувшин, а в руках белое махровое полотенце. Отсутствие на служанке бюстгальтера произвело на Поля должное впечатление.

Озорно подмигнув окаменевшему гостю, девушка подошла к постели, шлепнула Марселя полотенцем и, не дожидаясь, пока он проснется, отошла к перилам. Юноша пробурчал нечто невнятное, приподнялся сначала на руках, потом сел и уставился на музыканта. Спросонья, светлые глаза Марселя ничего не выражали. Волосы в одних местах примялись, а в других торчали во все стороны.

- Здравствуйте. – Поль старался держаться непринужденно.

Марсель окинул взглядом террасу. Увидев служанку, он убедился, что проснулся дома и снова повернулся к посетителю. Впрочем, так же молча.

- Меня зовут Поль.

Не меняясь в лице, хозяин поднялся и подошел к нему, протягивая руку. Поль вежливо не опускал взгляд ниже пояса.

- Приветствую.

Наклонив голову на бок, Марсель пристально разглядывал гостя, продолжая сжимать его ладонь. Поль же отвел взгляд в сторону, и судорожно думал, как продолжать знакомство, если один из собеседников полностью одет, а второй совершенно голый. Причем оба – мужчины. «Комплименты отпадают», – сообразил музыкант.

- Мне обещали предупредить вас о моем визите. – Начал он.

- Кто обещал?

- Переводчик мастера апатии. Он сказал, что…

- Черта с два! – Отрезал Марсель.

Поль не удержался и в отчаянии прикусил губу.

- Но я вижу, что вы француз. – Хозяин выпрямился, хлопнул Поля по плечу и продолжил бодрым голосом, лишенным всякого раздражения. – Так что, с удовольствием сыграю с вами в петанк!

- Господи, как я соскучился за петанком! – Неожиданно для себя самого закричал Поль.

- А за суфле? – Марсель обнажил белоснежные зубы.

- И за суфле!

- А за божоле, бордо, кюве?! – Не унимался хозяин, тоже переходя на крик.

- Да! Да! Да!

Поль совершенно забыл, что перед ним сырный барон. Он так развеселился, что взял Марселя за руки – они вместе скакали по веранде, напевая отрывки родных песен, и перебивали сами себя.

Служанка была в недоумении. Она водрузила на голову кувшин, и направилась к выходу, чтобы не мешать. Впрочем, Поль уже совсем выдохся и болтался в руках Марселя, как тряпичная кукла, так что пляска окончилась. Глубоко дыша и сбиваясь, он попытался в двух словах изложить цель своего визита.

- Малышка, постой! – Выслушав гостя, и ничего не ответив, хозяин жестом приказал девушке вернуться к утвари. – Сейчас будем умываться. – Он сделал паузу, пытаясь восстановить дыхание. – Поль! Я должен привести себя в порядок, и торопиться на встречу. Деловую встречу. Вам придется меня подождать. Не уходите, прошу вас!

Гостя не обязательно было упрашивать. Кивнув, раскрасневшийся Поль отошел к перилам. Там он рассматривал незнакомый пейзаж и улыбался.

Запахнувшись в тонкое летнее пальто с огромным песцовым воротником, надев широкие темные очки, Марсель простучал по мраморной прихожей, и решительно вышел за двери, как будто спешил. Но, едва оказавшись на улице, остановился. Прислонился к стене, снял очки, выдохнул. В его взгляде ничего нельзя было различить, оставалось только догадываться, о чем он думал.

Разглядывая пару прованских роз на башмаках, барон застыл в неподвижности. Потом провел пальцами по волосам, отчего те взъерошились и разом изменили весь образ могущественного поставщика сыра в шариках и слитках. В эту секунду можно было мельком взглянуть глубоко – в самый внутренний карман шелкового сердца магната. А, впрочем, какого магната? Это была только роль. Обстоятельства. За броской маской скрывался человек, совершенно другого склада. Ученый, величайший из тайных микробиологов. Неизвестный во всем мире.

Марсель не имел соответствующей научной степени по ряду причин. Во-первых, начинал он в пекарне. Еще тогда, в отличие от своих коллег, юноша не обращал никакого внимания на душистые круасаны, был равнодушен к теплоте и хрусту свежих булочек, а вместо этого, зачаровано любовался плесневелыми сухарями – отпрысками старых заквасок. Интересны они были тем, что показывали способность жизни меняться, обретать новую форму. Сухари бережно сохраняли жизнь бактерий, переселяющихся из одной закваски в другую. Умерщвляя и воскрешая материю снова и снова. Бесконечная реинкарнация хлеба помогала Марселю проникать в Дао грибков – медитируя на дрожжах, он получал особенное знание.

Время шло, еще не до конца сознавая природу своих стремлений, Марсель начал коллекционировать различные грибки. Хранил их в специальном тайнике, где использовал систему разноцветных трубок и майонезных баночек, с масляным подогревом, дренажем и ПК-кулерной вентиляцией. Вскоре начал подмешивать в дрожжи сахар, плоды боярышника, «подкармливал» их цветочным нектаром из пипетки, тленной фитомассой, «Шато Лафит» 19.. года.

Таким образом, барон уже тогда боролся с общепринятым заблуждением о смерти как финале. Материя умирает, рождая новую. Вторичная жизнь. Тогда еще Марсель называл ее «вторичной». Тогда еще не говорил «вторая». И даже не думал об этом. Но пришло время, и он понял.

Была зима. Ветер в тот вечер успокоился, за окном перестал кружиться снег. Выходя на улицу из теплой пекарни, можно было не кутаться в пальто, а только набросить его на плечи. Стряхнув с кончиков пальцев муку, Марсель достал из кармана маленький бумажный сверток с треугольником ароматного пармезана внутри. Когда дверь захлопнулась, юноша поднес его к носу, вдохнул, потом отломил немного, и принялся медленно жевать.

Вокруг было тихо. Зима заморозила ненавистную суету. Вместо шатания и дури в Париже воцарилась тихая торжественность. Восторг, выражаемый звонким шепотом.

Пейзаж из недавнего месива объектов и красок, превратился в безупречную композицию мраморных скульптур. Улицы покрылись белоснежным сверкающим снегом. Кувшин с лучшими жемчужинами боги рассыпали в черном, по-настоящему черном небе.

Вскоре хрустя снегом, на улице появился единственный прохожий – пожилой мужчина в белом пальто с каракулевым воротником и без шляпы. Руки он держал в карманах. Седые волосы падали на лицо с кожей цвета кислого молока.

Пока Марсель разглядывал его, не имея, впрочем, на его счет никаких соображений, на другом конце улицы завелся черный «Пежо». Человек-брынза бросил в сторону автомобиля короткий взгляд, но тут же вернулся в свои мысли. Марсель на звук мотора даже не обернулся. Тем временем, «Пежо» медленно тронулся, плавно притормозил напротив прохожего, потом прозвучал звонкий хлопок.

«Его убили», – подумал пекарь. И сожалея о произошедшем, а оттого как-то туго проглотил пармезан.

- И все?! – Марсель произнес это вслух. – И все?! – Сыр показался ему безвкусным.

Юноша был удивлен. Удивлен и крайне разочарован. Жизнь была не то что непрочной, а просто-напросто иллюзорной!

На снегу, истекая кровью, лежал человек. Вот он брел по тротуару, и вот – упал. И больше никогда не встанет. И не будет никогда ходить, и ничего не скажет. От крови снег таял и шел комками. Только и всего. Но вдруг, мысли юноши понеслись круговоротом образов, нахлынули на него, смывая с размеренного пути парижского пекаря, и понесли его прямиком к судьбоносной догадке.

«Человек похожий на кисломолочную массу… каракуль, корка хлеба… безвольное тело… молоко и хлеб… грубая материя… закваска… брожение…. Преображение грубой материи в тонкую. Сыр!

Молоко – сыр. Человек – труп.

Молоко бродит и живет, человек умирает. Почему? …Бактерии! Молочные бактерии… дрожжи… вечная жизнь!»

В конце улицы послышалась полицейская сирена. Секунду назад скованная морозной красотой улица постепенно становилась похожей на базар – набежали зеваки, приехала полиция, карета «скорой помощи», сани с донорами. Снег превратился в грязь.

Но мысли Марселя были при этом ясными, как никогда.

«Но как, подвергнув тело брожению, сохранить в нем душу? Убить, оставляя в живых? – Изо всех сил пытался сосредоточиться Марсель. – Может быть…»

За открытием последовала цепь событий и свалка обстоятельств. О том, как он оказался в Пекине, почему ко встрече с Полем едва не потерял надежду на бессмертие, и почему вновь о нем вспомнил, Марсель решил рассказать самому музыканту. «Сейчас же!» – Встрепенулся барон. В саду свирелью пропела сойка.

- Отговорки! Срочная встреча – отговорки! Я хотел бежать, но я передумал! – На одном дыхании сообщил Марсель вернувшись. Поль стоял на том же месте, все только решаясь просить служанку проводить его куда-нибудь. Он пожал плечами, после чего вежливо добавил: «Э-э».

- Пойдем в библиотеку. Пойдем-пойдем! – Марсель торопливо потащил Поля за рукав. Почти бегом они пересекли коридор, взбежали по лестнице на второй этаж, потом на третий. Опять коридор, проходная комната с окнами до пола, поворот налево, короткая винтовая лестница вниз, три одинаковых двери.

- Средняя.

Поль вошел первым, пересек очередной коридор, напоминавший катакомбу, и вошел в самое необычное из встречавшихся ему ранее помещений.

Библиотека оказалось полностью круглой и лишенной потолка. Стены уходили вверх, теряясь в темноте. На них в десятки ярусов были расставлены книги. Присмотревшись, Поль сообразил, что полка в библиотеке одна, и закручивается она вдоль стены винтом. Посередине удивительного помещения стоял простой формы деревянный стол. Внизу горели четыре одинаковых торшера с темно-зелеными абажурами. Сверху, из темноты, доносились глухие тревожные звуки. Заметив беспокойство гостя, барон улыбнулся.

- Пластинки с нашими голосами.

- А? – Поль прислушался и чуть не задохнулся от тишины. Наконец, послышалось то самое «а».

- Ничего не понимаю.

- Эхо. – Пояснил Марсель, улыбаясь все шире.

- Удивительное место.

Тут взгляд Поля наткнулся на гипсовый бюст Роберта Коха, но только с бородой Ильи Мечникова и носом Шарля Луи де Секонда, барона де Монтескье.

- Странно. – Не удержался Поль.

- Угу. – Кивнул Марсель. Он тоже посмотрел на бюст своих кумиров, но не стал ничего объяснять, а вместо этого жестом указал гостю на одно из двух кресел, обитых крокодиловой замшей.

Хозяин извлек из-под стола бутылку сухого красного, и приступил к долгому и обстоятельному рассказу. Первая часть – это пекарня, дрожжи, сухари, а потом человек-брынза и все, что было с ним связано. Слушая, Поль только кивал, или говорил «надо же».

- Включу-ка я музыку. – Марсель открыл ящик стола, извлек оттуда шкатулку, потряс ее, и поставил перед собой. Тогда же тонко зазвучал вальс Шопена. Поль склонил голову набок, задумчиво улыбнулся. Расслабившись от вина, он перестал переживать о поездке, и слушал Марселя почти вдохновенно. Казалось, что и сам барон, покончив с предисловием, настроился на еще более доверительную беседу.

- Совершенно забыл! «Мимолетт»?

- Неужели прямиком из Лилля?

Марсель скривился.

- Ты недооцениваешь мои каналы. Едва в Лилле на сырный шар садят клеща, мои люди бросают его в коробку и везут сюда. По дороге Acarus только-только прогрызает в «Мимолетте» дырочки – ко мне в руки попадает сыр, делающий, как младенец – первый свой вдох. А созревает уже здесь. – Марсель неопределенно махнул рукой.

Отрезав по приглашению хозяина здоровенный кусок «Мимолетта», Поль откинулся в кресле.

- Продолжай же!

- Да-да! – барон проглотил сыр, потянулся запить но, как будто уловив послевкусие, одернул руку от бокала. – Гипотеза жизненной силы, существующей в живых телах и вызывающей при их распаде возникновение микроорганизмов, была готова еще задолго до моего появления на свет. Принцип omne vivum ex vivo (все живое из живого – авт.) окончательно победил в биологии – мне оставалось только найти бактерию, настроенную на вибрации человека.

Вторичные закваски уже сбродивших продуктов не годились, поэтому я экспериментировал с молоком и грибковыми культурами. Молоком – потому что сам источник-питатель грубой материи, который каждый из нас втягивает из тела матери, обладает поистине огромным потенциалом. Испытывая перемены, молоко высвобождает земное, переходит на новый виток силы более тонкой и возвышенной, способной питать духовно. В буквальном смысле перевоплощаться – находит плоть достойную себя.

- Сыр?

- Да, сыр.

- Так тебе удалось найти бактерию, настроенную на вибрации человека?

- Да! Не поверишь, но по прошествии довольно короткого времени сразу несколько согретых любовью, одухотворенных бактерий были готовы.

- Надо же! Но как ты в этом убедился?

- Я дал готовый сыр одному бродяге.

- Ты подарил бессмертие случайному бродяге?

- Не совсем. Понимаешь ли, реакция тела превзошла все мои ожидания. Это да. – Марсель наморщил лоб, и пожал плечами. – Но вот душа…

- Не переселилась? – Угадал Поль. Сам при этом, он почему-то решил, что барон сошел с ума.

- Неа. Не переселилась.

Поль не сразу придумал, чем утешить собеседника. Когда, наконец, он промямлил что-то вроде «а не стоило бы начать с мышей», Марсель уже продолжал. Он говорил, расхаживая взад по библиотеке, а потом вперед по библиотеке. И все время взъерошивал волосы.

- Тогда моя ошибка заключалась в самом выборе донора. Он должен был принять «живой» сыр не только физически, но и всем сердцем.

Поль кивнул.

- В общем, в идеале схема выглядела следующим образом. Донор должен был относиться беспристрастно ко всему окружающему. К жизни в целом. А сыр должен был вывести его из этого равновесия. Послужить стимулятором. И тогда шансы заметно увеличивались, не находишь?

- М-мда-а…

- Для чистоты эксперимента мне понадобился стоик, никогда не знавший сыра. – Марсель резко повернулся и вопросительно посмотрел на Поля. Тот растерялся.

- Китаец?

- Да! – Марсель стукнул кулаком в ладонь. – В Китае никогда не ели сыр! Здесь! Именно здесь – в этом проклятом Китае живут и практикуют редкие стоики! Как думаешь, почему я сюда приехал?!

Эхо под черными сводами библиотеки поперхнулось восклицательными знаками.

- Но…

- Я приехал сюда с двумя свертками. В один были упакованы запечатанные колбы, сам знаешь, с каким содержимым. А во второй – рокфор.

- «Живой»?

- Обычный. Не тот, что ты думаешь, но «мертвым» я его тоже назвать не могу… – Марсель подернул плечами, как будто его просквозило нежностью. К рокфору, конечно.

- В общем, я поселился в рыбацком городке – в крохотном домике с глиняным полом. Долго не мог приступить. Болел, сомневался во всем…. Я тогда ничего не понимал по-китайски. Не говорил ни с кем.

После первой неудачи… да что неудачи! Будем откровенны – убийства…

- Убийства. – Подтвердили своды. Поль поежился, и посмотрел на кусок сыра – на то место, где он его уже откусил.

Марсель ловко поймал его взгляд, и расхохотался. Он как раз стоял возле торшера, который зловеще оттенял черты его лица, придавая им демонический окрас.

- У-у-у! – Барон поднял над головой руки с растопыренными пальцами.

- А-а-а! – Завопил Поль, поджимая ноги на кресло. – А-а-а… а что потом?!

- У-у-у… а потом самое интересное! – Марсель вернулся к столу, и налил еще вина. – Ко мне зашли ребята из миграционной службы. Посмотреть, как я устроился.

Они увидели рокфор, который до тех пор я так и не съел, не знаю почему. В общем, они спросили что это, я не мог объяснить, и предложил попробовать…

Барон иронично и грустно усмехнулся.

- Я даже забыл об этом. Но потом на следующий день слышу стук в дверь. Открываю – стоят они же, и подозрительно мнутся. В конце концов, один из них решился, и говорит: «Расьте, а есть есьо немноска?»

Проглотив комок, Поль скривился в сиплом смешке. У него дрожали руки. Перед глазами его мелькали судороги служащих, умирающих и рассыпающихся на споры.

- А у меня на самом деле сыра почти не осталось. Растерявшись, сказал им, что могу «сделать еще». Так вышло, что я оправдывался, а они приняли мои оправдания за торги.

- И повысили цену?

- Считать в юанях я почти не умел, и потому не сразу осознал масштабы сделки. Я, правда, очень удивился, когда выяснил, что с первой готовой головки могу переехать на приличную квартиру!

- Не может быть!

- Ко мне стали приходить незнакомые люди, все несли деньги. Я не успевал наладить поставку ингредиентов, сыр не дозревал. Раздавая утром все запасы, я каждый вечер запирался, чтобы не оправдываться. Товара не было!

Я вовремя сообразил перевезти все ингредиенты, закваски, бактерий и, собственно, сыр в отдельное помещение. У меня появился склад на причале. Были обыски, ничего не нашли. Вскоре я уже знал практически все риски, нанял охрану, начал вести переговоры о взятках с чиновниками, но! Ни разу! Ни разу с тех пор, как приехал в Пекин, я не возвращался к ним. К моим бактериям бессмертия.

Поль облегченно выдохнул, и тут же решительно положил в рот кусок сыра, ведь он был очень вкусным!

- А потом под весом миллионов, я заставил себя забыть о них.

Поль облизывал пальцы.

- И вдруг появился ты!

- А?

- И вдруг появился ты, говорю!

Шкатулка замолчала, и Поль остался с бароном один на один.

- Но я уже пробовал сыр… – Попытался подстраховаться окосевший Поль. Эта попытка показалась барону смешной.

- Ха-ха! – Немного вина выплеснулось у Марселя изо рта.

- Я не собираюсь проводить на тебе опыты, – продолжил он, вытирая подбородок, – просто ты напомнил мне меня самого. Ведь у тебя есть мечта!

- Но чтобы ее исполнить…

- От мечты нельзя отказываться. Я тебе помогу, потому что ты мне об этом напомнил. Все! – Марсель хлопнул по столу. – Завтра едем в порт!

Глава 9

Барон и музыкант подошли к небольшому одноэтажному зданию, обитому шифером. Поль остановился у двери. Внутри он услышал приглушенные низкие голоса: моряки разговаривали между собой полушепотом, капитан – громко. Но все одновременно замолкали, когда вступал скрипучий глухой голос чиновника. Можно было представить, что гремучую змею обернули ватой, и бьют ею по столу. Какого же было удивление Поля, когда он вошел и увидел, что руки человека за столом обмотаны ватой, а дрожь в его пальцах не похожа ни на что иное, кроме как на движение змеиного хвоста.

Лицо работника порта, несмотря на суету, производимую его конечностями, было спокойным. Не злым и не добрым. Он подписывал бумаги, вот и все. Хотя, именно это его умение приводило всю команду, включая капитана, в неописуемый животный страх. Сандоз – гроза морей, владыка штормов, марсофлот и гальюн-махер стоял по правую руку чиновника с видом двоечника в кабинете завуча. Остальная команда – человек тридцать – под стенкой, словно пытаясь раствориться в тени.

Если завуч находил фамилию, созвучную какому-нибудь ему знакомому слову, к примеру «Дреф», и говорил: «не дрейфить, мсье Дреф!», присутствующие заливались идиотским фальшивым хохотом.

- Бимс!

- Я!

- Обещайте крепко держаться за шпангоуты, товарищ Бимс!

- У-ха-ха!

- Товарищ Гюйс!

- Я!

- Надеюсь, товарищ Гюйс, вы… – Но едва все приготовились ржать, чиновник замолк. Он уставился на очередное имя в списке. Капитан проследил за его взглядом, и многозначительно покосился на Поля.

- Вы собираетесь работать сигнальщиком, товарищ Гюйс?

- Так точно. – Худощавый матрос говорил в сторону, опасаясь обдать собеседника парами выпитого накануне.

- Скажите мне, товарищ Гюйс, а кто такой, по-вашему, «путевой психолог»?

- Это, в общем… – Начал было Сандоз, но чиновник прервал его.

- Я спросил матроса, капитан.

- Хрен его знает, мсье. – Признался сигнальщик.

- Вы читаете мои мысли, товарищ Гюйс. Капитан?

Сандоз деловито потянул здоровенным носом, и сложил руки на поясе.

- В обязанности эмэ путевого психолога, мсье, входит поддержание эмэ здорового боевого так сказать духа внутри коллектива мля.

- У вас проблемы с этим, капитан?

- С чем таким «этим»?

- Духом. – Сдержался служащий.

- Я за прогресс, мсье.

- Это похвально. И все же, капитан, прогресс начинается официальным письмом в управление. В нем вы предлагаете включить новую должность в реестр, указываете с какой целью. На очередном совещании, мы обсуждаем целесообразность идеи, а если соглашаемся, то на следующем совещании голосуем за оклад. Вы поняли, капитан?

- Нам отплывать завтра. – Резко заявил Сандоз. Чиновник обернулся. Его пальцы забегали по столу, издавая приглушенное стрекотание.

- Вот как?! – Все притихли. Служащий облизал губы. – Поль! Кто такой Поль?!

- Я, мсье. – Музыкант сделал шаг к столу. В рядах матросов послышалось хмыканье.

Чиновник осмотрел Поля с ног до головы, и криво усмехнулся.

- Это скрипка?

- Да, мсье.

- Зачем она вам?

- Для работы мсье.

- Значит так, товарищ психолог. – Он быстро поморгал и еще раз облизался. – Вам «отплывать завтра», поэтому процесс рассмотрения вашей кандидатуры будет сокращен до минимума. В помещении, где мы все находимся, сложилась напряженная обстановка. «Нездоровый дух», понимаете?

Поль кивнул.

- Вот я и прошу вас – достаньте инструмент.

Поль открыл футляр и дрожащими руками вынул оттуда скрипку. Матросы затрясли массивными плечами, сдерживая смех.

- У вас есть минут пять. Пять минут! – Служащий поднял над столом руку, растопырив обмотанные ватой пальцы. Потом на секунду прислушался к шепоту под стенкой. – Что, господа? «Мурку»?

Шепот стих.

- Я слышал, кто-то сказал: «мурку». Я не ошибся?

Матросы молчали. Тогда чиновник повернулся к Полю и, скривившись, как будто ничего не может поделать, пожал плечами.

- «Мурку».

Поль заметил, что капитан вжал голову, и со злобной миной шептал ругательства себе за воротник. Матросы улыбались, служащий ждал, приподняв брови.

- Да, мсье.

Музыкант поднял смычок, и начал играть.

Удивительно было даже не то, что Поль безошибочно угадал (или выдумал?) мелодию. Поражала дремучая тоска, с которой он смыкал смычок со скрипкой, а скрипку – со щекой. Тишина в кабинете наступила мгновенно. А на втором куплете послышался тихий вой – это кто-то из матросов начал подпевать Полю. Вскоре подключились и остальные. Не участвовал в общем сентиментальном хоре только чиновник. Старания Поля не сократили ни одного его нерва. Перестали бегать по столу даже замотанные ватой пальцы. Глаза, уставившись в одну точку, не покидали ее.

Поль наблюдал за ним краем глаза и с каждой секундой терял надежду на снисходительность. Под конец, когда матросы едва сдерживали слезы и мощные плечи тряслись так же, как вначале от смеха, музыкант в душе прощался с мечтой. А когда он опустил скрипку и безвольно повесил нос, вершитель списка не сказал ни слова.

Впрочем, ни слова не было сказано и следующие несколько минут. В результате, Сандоз наклонился над столом, аккуратно повернул журнал к себе, взял ручку, и проставил подписи напротив имен до самого конца перечня.

Потом выпрямился, молча прикрыл чиновнику глаза и перекрестился.

- Аминь. – С кривой ухмылкой разрядил обстановку капитан.

Волнение разбирало Поля изнутри. Внешне он был спокоен и казался даже сонным. За окном проплывали естественно-милые неподстриженные деревья. Гладкие камни. Беглые пальцы музыканта стучали по коленям – восхищенный востоком, который наконец-то надеялся покинуть, Поль переживал. Он хотел увезти с собой как можно больше. А времени оставалось так мало! Впереди, у самой кромки океана уже виднелся порт.

Легкий и зыбкий воздушный замок, синеющий на фоне розовых клубов дыма. Желанный и пугающий, он парил перед глазами, которым Поль едва мог верить.

- Пойду, отолью. – Неожиданно заявил Марсель.

Машина остановилась. Картинка за окном замерла. Обломки скал, выписанные углем на небосводе. Кривые кроны сосен, раздвинутые ровной асфальтированной дорогой.

Ни Поль ни служанка ничего не ответили. Впрочем, от них этого и не требовалось. Хлопнув дверью, Марсель оставил девушку и музыканта наедине.

- Откуда вы родом? – Спросил Поль. Он думал, что удачно воспользовался выдавшимся шансом, но даже не догадывался, как им воспользуется его спутница. Когда девушка вскочила за руль, он был искренне удивлен.

- Что вы делаете?!

- Сваливаю!

Здесь было бы действительно забавно взглянуть на Поля. Черты его лица, еще сохраняя воспитанность, всего лишь немного растянулись в сдержанном удивлении, но зато в глазах стояла такая паника, что зрачки расширились до размера коллекционных монет. Марсель был его последней надеждой добраться в Нью-Йорк. И не было никаких гарантий, что служанка так же стремится в штаты.

- Ма-де-му-а-зель!

Но слово было таким длинным, что потерялось в грохоте мотора, надрывающегося на первой передаче. Автомобиль со свистом сорвался с места. Поль обернулся назад и увидел ноги Марселя, уже запрыгивающего на багажник – реакция барона превзошла ожидания девушки, хотя она и знала его давным-давно.

- Остановитесь! Это безумие! – Взывал музыкант, уже предвидя неудачу всех троих одновременно. В тот же миг в крыше автомобиля образовалась дыра – Марсель выстрелил прямо в салон, причем наугад. Вслед за первым прогремел второй выстрел – пуля попала в приборную доску и девушка зарылась в сработавшую подушку безопасности.

- Пресвятая дева Мария! – Поль ожидал, что машина, потеряв управление, перевернется. Но скорость была небольшая – их всего лишь занесло, а после короткого виража мотор заглох.

Выскочив на улицу, Поль увидел, что его спутники уже там. Девушка с разбитым носом бросилась к барону, сжимая кулаки. Тот лишь опустил руки, позволив заехать себе по физиономии, но потом толкнул служанку, и она перекатилась через капот. Поль стоял, открыв рот, и не решался прийти кому-либо на помощь. С одной стороны, он хотел стать на защиту девушки, с другой, был возмущен ее эксцентричным поведением не меньше самого барона. А в следующую секунду понял, что непоступил правильно – после короткой возни под капотом, соперники слились в страстном поцелуе.

- Она хотела убежать с тобой!

Обвинение Марселя вывело музыканта из оцепенения.

- Поверь, это было для меня таким же сюрпризом, как и…

- С тобой! – Теряя самообладание, повторил барон. Дуло его револьвера было направлено в сторону собеседника.

- …Как и для тебя. – Выдохнул Поль с такой грустью, что выстрели Марсель – хуже бы не стало.

Повисла глухая пауза. Оба они были разочарованы, хотя и совершенно разными выводами о произошедшем.

- Уходи. – Обессилев, барон опустил оружие. – Прошу тебя. Уходи.

Так оставив своего благодетеля и не состоявшегося убийцу сидящим на дороге, Поль развернулся и побрел в сторону океана. «Какой нелепый каприз. – Думал он про себя. – Хотя… вдруг Марсель оказался прав?» Музыкант невольно улыбнулся этой мысли: «Ах, чертовка!»

Глава 10

С тех пор, как Поль успешно прошел собеседование в порту, «сыграть на скрипке» в команде Сандоза приобрело значение зловещее. Это выражение стало значить что-то вроде «хладнокровно прикончить». «Давай, лезь в ахтерлюк, пока я тебе на скрипке не сыграл! – Рычали матросы. – Сейчас полетишь за борт, сукин сын! Там тебя уже ждут скрипачи».

Поль же стал фигурой почти мифической. Не осталось ни следа насмешек, сыпавшихся в его адрес в кабинете портового служащего, упокой, господи, его душу.

Музыкант получил относительную свободу передвижения по судну и вскоре начал робко знакомиться с командой. Наиболее дружелюбным ему казался Бимс, и потому он заговорил с ним первым.

- Где вы потеряли ногу, мсье? – Поинтересовался Поль.

- Он мне в карты ее проиграл. – Ответил вместо Бимса Гюйс, доставая из вещь-мешка засушенную ногу.

- Я… я бы не смог поставить ногу на стол. – Откровенно признался музыкант, разглядывая трофей. – На игорный тем более.

Он был искренне восхищен свободой решений Бимса.

- Это потому, что ты умный, а он дурак. – Сказал Гюйс, и расхохотался, хлопая себя по коленям.

- Зато я не жадина, как ты! – Отозвался Бимс.

- Что?! – Сигнальщик обижено надулся, потом покраснел, и соскочил с бочки. – Да забирай ты свою ногу! Нужна она мне очень!

И он швырнул конечность рулевому. Бимс тут же засунул ее за пояс, и улыбнулся, обнажая ряд золотых зубов.

- Получаю истинное удовольствие от анатомической целостности! – Радостно сообщил он Полю.

Так Поль вскоре подружился почти со всеми членами экипажа, включая самого капитана, который говорил вообще мало, но в гримасах был весьма приветлив.

И все же Поль оставался гостем на корабле. Не то, чтобы это не давало ему покоя, но выпавший вскоре шанс приобщиться к настоящей жизни команды он все же не упустил.

Стояла пасмурная погода. Океан покачивался, глубоко и спокойно вздыхая. На горизонте он сливался с каменного цвета небом. Поль стоял у перил на корме и представлял, что перед ним не замершие вода и воздух, а скалы, пришедшие в мнимое движение из-за марева.

На палубу вползал туман, Поль, стараясь не запачкаться, ел красный персик. Дойдя до пористой косточки, он услышал за спиной шаги, а обернувшись, увидел боцмана, который волок на корму кресло-качалку. Добравшись до перил, Жори повернул свою мебель по курсу и плюхнулся на обшитую парусиной потертую подушку.

- Доброе утро. – Поздоровался Поль.

- Доброе. – Сонно ответил боцман и достал из нагрудного кармана формы пачку сигарет.

Жори пожевал губы, потер ладонью щетину на подбородке, и ловко подкурил от бензиновой зажигалки.

Он подносил сигарету ко рту, сжимая фильтр средними фалангами указательного и среднего пальцев, поглаживая щеку большим пальцем. Потом отпускал руку, приподнимал голову, и глубоко затягивался, опуская веки. От этого в уголках глаз появлялись многочисленные морщины и еще две – в уголках губ. Моргнув, Жори бережно брал фильтр кончиками указательного и большого пальцев, но не убирал руку, а удерживал ее перед глазами, выпуская первое аккуратное облачко дыма. Того, что Жори не глотал – облачко поднималось, едва он размыкал сухие губы.

Кресло со скрипом покачивалось. Поль непроизвольно сжал пальцами косточку персика, выбирая не острые края.

Опуская голову, Жори начинал выдыхать через нос, и только последнюю долю дыма – самого белого и густого выпускал, вытягивая губы трубочкой. В это время, сигарета переворачивалась в пальцах, и ложилась, как вначале – между средним и указательным. Облизавшись, Жори опять подносил ее ко рту.

Косточка персика выскользнула из рук Поля, и упала в океан. Пальцы ощутили тянущую пустоту. Продолжая пребывать под гипнозом от курительных фрикций Жори, который вместе с горьким и сухим ароматом источал уверенное удовольствие, Поль сглотнул, и нерешительно протянул вперед руку.

Ни о чем не спрашивая, боцман угостил его и откинулся в кресле.

- Сегодня вечером будем с ребятами боксировать. По-дружески, без всяких. Поддержишь компанию?

- Разумеется. – Не задумываясь, ответил Поль. У него не было возможности искать отговорки, потому что все его существо было занято проблемами вестибулярного аппарата и желудка – так, а не от брызг соленой воды, проходило его крещение.

Сначала он устоял на ногах перед чиновником в порту. Потом – на скользкой палубе с амплитудой корабля в полгерца. В третий раз – выдохнув табачный дым. Почему бы не попробовать себя и на ринге? Именно так и думал качающийся вокруг собственной оси Поль: «Почему бы и нет!»

- Смотри какой! – Перекрикивал собравшихся Жори, обращаясь к Фердинанду. – Гюйса, малыша, совсем измотал.

- Буйвол. – Сплюнул Гюйс, комментируя бой. Он вытирал пот с раскрасневшегося набитого Фердинандом лица.

Механик Фердинанд в это время продолжал прыгать в боксерской стойке, разминая кисти.

- Не устал? – Уточнил Жори.

- Неа. – Отозвался механик.

- Тогда следующий!

Поль почувствовал тяжелую теплую руку кока на похолодевшей спине.

- Давай, брат. …А что ты рукава закатал? Снимай рубашку!

- Уля-ля! – поддерживали трибуны.

Конечно, как таковых, трибун вокруг не было. Матросы собрались на палубе. Все вместе стали в круг – так и образовалась арена.

Поль предполагал, что над ним будут смеяться, но был не прав. Никому в голову не пришло язвить. Едва он пришел на палубу, Жори лишь протянул ему стакан рома. Отказываться было не комильфо.

Сначала, пока Поль только наблюдал за поединками, ему было страшно. Хотелось в туалет, или совсем удрать. Он даже придумал, как объясниться перед исчезновением, не вызывая подозрений: «Вот проклятие! Только собрался драться… а тут на тебе – понос! Видно, был несвежий альбатрос».

Но постепенно Поль переставал быть Полем, развариваясь в закипающей толпе. Когда Жори подтолкнул его на середину ринга, он уже окончательно представлял собой овощ.

- Я тебя прожую и выплюну! – Нагло заявил воодушевленный предыдущими победами механик.

- Ты попробуй сначала! – Взревела толпа. Конечно же, все болели за Поля. Фердинанд уже всем надоел. И музыкант решил, во что бы то ни стало, не разочаровывать собравшихся, и хоть раз врезать противнику. Он зажмурился, и махнул рукой. «Я попал!» – такой была торжественная короткая и ясная мысль Поля. Дальше – пробел.

О том, как протекали оставшиеся дни на корабле хорошо известно капитану Сандозу, который любезно согласился сам об этом рассказать.

«Ну, оказалось, что Поль — он это, славный малый. Хилый конечно, зато совсем не такой мудила, как мы все вначале подумали. Точно. Славный, чтоб его. Мы типа почти подружились. Сначала палубу лопатил, потом найтовить научился, половину такелажа запомнил что где, а под конец, это, сыграл мне ту, что в детстве… так мы с ним выпили крепко, и я ему говорю: «На тебе свинорез, это мой подарок». Свинорез ему подарил. И фиолетовый платок. На хрен платок, я уже не помню, но тогда это важно было. Свинорез и фиолетовый платок. Ну, как у настоящего мужика. Славный малый».

И вот, однажды утром все кончилось.

Поля разбудили шаги в коридоре. Они сразу показались ему нарочито правильными, как будто по коридору шел не моряк, а секундная стрелка. Мало того, вызывающие шаги, чьи бы они ни были, заменили собой океан – все звуки, с которыми Поль засыпал и просыпался последние тысячу лет. Ну, может быть, чуть меньше. В общем, когда Морфей, наконец, отпустил его, и в голове прояснилось, Поль понял, отчего все кругом так необычно – Земля!

Но радости не было. Поль даже специально порылся в карманах – точно не было. Ведь земля – чужая.

Ведь в очередной раз друзья остаются, и никто не ждет. И только «Дух каменоломни»… хотя, что теперь поделаешь? «Допустим, попаду я в оперу. Предположим даже в первый ряд. И что? Буду кричать: Кукурузо мошенник? – Как будто в тумане рассуждал Поль. – Толпа скорей поверит, что я сумасшедший». «Кто я для них?! Да я…» – Начал уже вслух говорить Поль, но вдруг осекся. Нахмурился. Слово «никто» застряло в глотке, и никак не произносилось. Музыканта перекосило: «Я для них… эке-хе, ке-хе, бхе…». Ничего не выходило – не получалось у Поля выдавить из себя оправдания. И даже слезы на глаза не наворачивались.

- Ладно. – Музыкант хлопнул себя по коленям, сплюнул, и поднялся. – Поль что-нибудь придумает. Черт бы его побрал, если не придумает.

 (продолжение следует)

текст: Матвей Никитин,

иллюстрации — Олег Пластовец

Пожилой маэстро выхватил у Поля скрипку, размахнулся и, замерев, покосился на распахнутые оконные створки.

Поль молчал. С подоконника вспорхнул перепуганный голубь. Бесшумно качнулись ветви старой липы за окном. Вдалеке, напоминая, что музыканты не одни в городе звякнул трамвай, и скрипка еле слышно вторила ему, словно издавая последний аккорд.

Но до варварства на этот раз не дошло. Передумав, Шарль бессильно махнул инструментом, ударил им случайно себя по колену и на том остановился.

В течение последующей паузы учитель пытался пересилить боль в ноге и выдохнуть, а ученик стоял, перебирая пальцами швы на брюках. Он раздумывал, просить ли попробовать еще раз, или все же не стоит. При этом, серые глаза Поля расширились, как будто изумляясь собственной ширине, а большие губы с продолжающейся даже в уголках рта розовой каймой, осторожно поджались.

Наконец, Шарль выпрямился, и направил на него смычок.

- Знаешь, а вообще было неплохо.

Поль облегченно моргнул и улыбнулся.

- Только там, где ты переходишь из одной тональности в другую… – Учитель уже расхаживал по комнате, поднимая и опуская смычок, словно шпагу на военном параде.

Он был в махровом халате неопределенного цвета, надетом поверх парусиновой пижамы. Лысую макушку и оттопыренные уши, которые могли показаться смешными, оттеняли строгие, идеально подстриженные усы и крупный нос с горбинкой. Шарль говорил медленно, увлекаясь бархатным звучанием собственного голоса и часто поднимаясь на последнем слоге на октаву вверх.

Выслушав до конца поток точных замечаний, Поль вздохнул, и зло уставился на ботинки.

- Что же. – Переборов раздражение, Шарль остановился и оперся на стол. – Не думать об успехе тяжело. Но! – Маэстро поднял смычок. – Работать с мыслью «когда же, наконец?!» – тоже нельзя. Это как… – он подбирал сравнение, – как….

Юноша уже с интересом выкатил зрачки на учителя.

- Как жарить без масла!

Смычок мелькнул над черной скатертью и лежащий на ней апельсин развалился напополам.

- Снизу начинает прилипать, а внутри, на поверку, все сырое.

- А масло?..

- …Это нечто гораздо более жидкое, чем убитые силы и средства. Масло – это идеалы!

Маэстро улыбнулся, очевидно, в очередной раз не к месту вспомнив что-то непристойное.

- Но у меня есть идеал! Я хочу играть как вы: чтобы все зачаровывало. Даже ошибки!

- Играть что? – Улыбка Шарля моментально зажила. – Ноктюрны уже по двести лет как мертвых недоучек? Затасканные вальсы?

- Ну почему?

- А почему нет? – Маэстро плеснул воды из графина в стакан и осушил его.

- Что-то свое…

Поль еще не знал, что именно вложил в эти слова. Но проницательному Шарлю такой ответ пришелся по душе.

- О! Это уже лучше. – Он вытер усы фиолетовым платком.

- Гораздо лучше!

Шарль, величайший из живых мастер игры на скрипке не подпускал к себе учеников на пушечный выстрел. Поль был единственным наследником его славы, секретов и нотных записей. А также первым, кто переступил порог Шарля дважды.

Он и в правду обладал недюжинным талантом и терпением. Не смотря на принадлежность к высшей лиге скрипачей, обусловленную хотя бы рукопожатиями с Шарлем, Поль не был снобом и не предпринимал усилий по сдваиванию буквы «н». Это был застенчивый молодой человек, вооруженный чистыми помыслами. Он отдавал музыке сполна все, что способен был давать, что налицо, что было, без остатка, сколько есть; целое, целиком.

Уроки проходили всегда в гостиной просторной квартиры маэстро на улице П., откуда оба затапливали соседей талантом как минимум трижды в неделю. Но именно этим уроком закончились учения, и начался настоящий бой.

ПАРИЖ

Глава 1

Это случилось в кафе на Монмартре. Стоял жаркий летний день. Еще утром солнце с ног до головы забрызгало Поля рассветом – он проснулся и не мог заставить себя лежать ни минуты. После утреннего туалета и завтрака, состоявшего из двух яиц всмятку и круасана, он выскочил из дому. Нечто необъяснимое влекло Поля прочь. Загадочное предчувствие заставляло шагать и шагать – не зная точного маршрута, который, конечно же, был заранее предначертан Полю судьбой, какое-то время он просто утаптывал брусчатку.

Мимо него проносились парусные трамваи, открытые, с фальшбортами. Дирижабли с большими, но удивительно тихо работающими пропеллерами летали так низко, что лишь чудом не задевали крыши домов.

Когда музыкант шел уже по Монмартру, его глазам неожиданно предстала такая картина. Толстый мим отобрал у проходящего рядом ребенка воздушный шар и принялся убегать кругами. Малыш с криками погнался следом. На очередном вираже они сбили с ног торговца жареными каштанами, а тот решил, что на него напал художник, сидящий неподалеку с мольбертом, и полез в драку. Послышался полицейский свисток, прохожие засуетились. Мальчишка в это время швырял в мима рассыпавшиеся на земле каштаны и, чтобы не попасть под обстрел, а тем более, под нелегкую руку торговца, Поль заскочил на летнюю площадку первого попавшегося кафе. Тем временем уже прискакал полицейский – гарцуя на коне, он фехтовал с художником. Первый был вооружен жезлом, второй – кистью с беличьей шерстью на конце, и оба разошлись не на шутку.

Взволнованный происходящим Поль заказал охлажденный «Моэ Шандон» и фрукты. Ощутив себя, наконец, в безопасности, он с облегчением вздохнул.

Кафе было устроено таким образом, что летнюю площадку от зала отделяла прозрачная витрина. И, тем не менее, сидя за столиком на улице вполоборота, в ней получалось разглядеть лишь отражение происходящего снаружи – так падал солнечный свет. Полю это показалось удобным – не желая пялиться на дуэлянтов, уподобляясь уличному зеваке, он все же хотел досмотреть поединок до конца и не отводил от стекла глаз.

Конь, разрисованный как фигура на детской карусели (перед каждым выпадом, художник успевал макнуть кисть наугад в палитру) встал на дыбы, всадник свалился в толпу, мим, наевшийся каштанов, лопнул злополучный шар … и тут, случилось непредвиденное!

Ровно напротив того места витрины, где Поль сосредоточил все свое внимание, прошел некто в сером. Темный силуэт остановил собой игру света и в одно мгновение вместо разрисованного коня и мима, перед глазами Поля возникла она!

Единица случайного скопления идеалов. Жемчужина со дна океана грез. Она сидела прямо напротив музыканта – на расстоянии вытянутой руки с растопыренными пальцами.

Каждая деталь ее показалась Полю комплиментом женской красоте. Чуть вздернутая верхняя губа таким удивительным образом приподнималась над нижней, что нельзя было представить любого другого совпадения черт, которое так же полно демонстрировало бы чувственность. Тонкий носик был украшен драматичными ноздрями, что усиливало вышеописанное впечатление. А в огромных синих глазах, глубоких, как тоннель метро, Поля едва не сбил поезд, хотя он и заглянул туда всего на одну секунду. Потом некто в сером отошел в сторону, и мираж исчез. На месте коралловых губ и ручьистых локонов цвета прибрежного песка, оказался опять конь, продавец каштанов с палитрой в руках и художник, оседлавший мима.

Понимая, что все это время, а прошло не меньше десяти минут, он смотрел прямо в глаза незнакомой красотке, сидящей за столиком в зале, Поль смущенно отвернулся. При этом его сердце забилось так бешено, что из бокала на скатерть расплескался почти весь напиток. «Что же делать?» – Судорожно думал Поль. Но в это время как раз подошел официант.

Он бесстрастно вытер скатерть салфеткой, заново наполнил бокал, смахнул с кусочка дыни пчелу, и протянул музыканту небольшую бумажку.

- Я просил счет? – Поль допускал, что мог его просить и потом забыть.

- Нет-нет, мсье. – Гарсон подался немного вперед и продолжил полушепотом. – Это совсем не чек. Это записка от мадемуазель.

Даже не переспрашивая, от какой именно мадемуазель, Поль поблагодарил официанта и схватил записку. Разворачивая тонкую бумагу, пахнущую цветом вишни, он попытался создать видимость спокойствия но, прочтя, потерял рассудок напрочь. «У вас очень выразительные белки» – сообщала мадемуазель, и в неожиданном приступе ясности Поль бросился целовать ей руку. Впрочем, о стекле он забыл и потому больно об него ударился. Ах, как некстати на его пути встала бездушная витрина!

Обескураженный собственным поступком, Поль растерялся, но и тут официант спас его. Взяв под руку, он провел музыканта к двери.

Войдя в зал, Поль оказался в центре внимания, ведь стекло бликовало лишь снаружи, а изнутри его столик был отчетливо виден. Посетители с интересом разглядывали молодого человека, столь несдержанного в инстинктах, и в то же время парадоксально галантного с виду. Очевидно, и автор записки была заинтригована. Она ни капли не смутилась и приветливо улыбалась Полю, обнажая белоснежные ровные зубки.

- Мне так неловко… – Начал он, подходя к ее столику на ватных ногах. – Грохот не испугал вас?

- Нисколько. – Мадемуазель протянула руку, и Поль коснулся ее кончиком носа, вдыхая все тот же аромат весеннего сада.

Согласившись на приглашение, музыкант присел рядом и, чтобы не мешать более знакомству, остальные посетители отвернулись.

- Разрешите представиться. Меня зовут Поль. – На этот раз он обошелся без лишней оригинальности.

- Очень приятно. Мелисса. – Ответила девушка и моргнула. Поль не заметил жеманства.

- Не хочу показаться навязчивым, но если вы не против, я попрошу принести сюда мое шампанское… о, вот и оно. Спасибо! Выпьете со мной? Ах, как это удивительно, что мы встретились так вот, случайно. Правда! Я не мог отвести от вас глаз. Хотя, признаюсь, я смотрел на лошадь, но там были вы и…

- Поль. Какое красивое имя!

Комплимент Мелиссы остался не услышанным.

- …Если бы меня еще сегодня утром спросили, существует ли живое существо, олицетворяющее всю красоту мира одним собой, то я ответил бы решительным протестом. Ведь раньше я полагал, что человек не может быть богом…. Но теперь для меня очевидно совсем обратное! Мелисса, с момента нашего знакомства, вы изменили мою веру!

- Ах, ну что вы. – Девушка смущенно потупила взгляд. – Я не умею быть богом. Это слишком ответственно.

Поль рассмеялся остроумной шутке, но поперхнулся слюной и кашлянул.

- Кхе, бэ! Вы правы!

Мелисса глянула за окно, потом, не спеша, отпила глоток шампанского. На запотевшем хрустале остались тонкие следы пальцев и губ.

- Вы можете говорить мне «ты».

- Прекрасно. Давай на «ты»! – Поль откинулся на спинку стула.

- Нет, я буду называть вас «мсье Поль». – Девушка улыбнулась. – Мне нужно к вам привыкнуть.

- Как пожелаешь!

Так они проболтали еще час. Поль, наконец, позволил новой знакомой говорить вместо себя, и узнал следующее. Мелисса была, как и он, родом из Парижа. Она еще продолжала учебу, но успела добиться больших успехов, танцуя в балетной труппе мсье Магудо – хореографа, пользующегося скандальной славой. Дело в том, что начинал он как балаганный иллюзионист, но знали об этом немногие. Поэтому, когда уже на сцене большого театра, его «Спящая красавица» оказалась распилена пополам, первые ряды пришлось откачивать нашатырным спиртом. В другой раз, прямо со сцены исчезла Жизель. Ее обнаружили через день в парикмахерской мсье Фажероля, о котором более ничего не известно.

Мелисса же, казалось, была всем довольна – она мечтала о новых и новых гастролях, и репетировала почти каждый день. От этого ее тело находилось в постоянном приятном наблюдателю тонусе, а глаза были подернуты едва заметной дымкой усталости.

- Хорошо, когда привычка преобладает над желанием, если речь идет об искусстве. Ведь иногда даже самое близкое сердцу занятие уступает сонливости, апатии. – Поделился рассуждениями Поль. Но Мелисса лишь потупила глаза. «Привычка». Этого было бы мало. Пока она предпочла согласиться и кивнуть головкой. Но потом обещала себе, что все-все расскажет.

Проницательный собеседник сразу же заметил бы сомнения Мелиссы – она смотрела стеклянными глазами в стол и накручивала на один палец локон, а вторым возила по пепельнице. Но Поль ничего не заподозрил. Он искренне восхищался рвением своей новой знакомой, причина которого не имела ничего общего с его догадками. А в некотором смысле была им противоположна.

Именно так! Ведь мало кто догадывался, что и продолжительность танцев Мелиссы, и даже их манера зависели от силы завода – количества оборотов ключика. Самого натурального ключика, который вставляется между лопаток. Да что танцы! Настроение, образ мыслей, жесты… от ключика зависело совершенно все.

Но, глядя на Мелиссу, оказавшуюся вдруг так близко, Поль ни о чем не догадывался. Он переводил взгляд с чувственных, блестящих манкой влагой губ, на мягкие изогнутые ресницы, порхающие вверх и вниз. Он вытирал об штаны внезапно вспотевшие ладони, постукивал по полу носком туфля, и все меньше понимал, что с ним происходит.

Едва расставшись, и Мелисса и Поль пошли быстрым шагом в разные стороны улицы. Но глаза обоих сияли уверенностью в том, что пускай даже им придется обойти всю Землю, они все равно встретятся. И не только потому, что Земля круглая.

Как обычно бывает в подобных случаях, придя домой, Поль искал себе место и не находил. Он улыбался, поправлял волосы, хлопал в ладоши. Упорно не признаваясь в очевидном, он все заводил и заводил себя. Это было легко, но бесполезно. И так продолжалось бы очень долго, если бы не блестящий план, родившийся, как и множество блестящих планов, прямо на кончике языка.

- Моя прекрасная Мелисса! – Вскрикнул он, поднимаясь. –  Ты станцуешь для меня, если я напишу мелодию, равной которой не будет во всей Франции! Нет! Мире!!!

- Она станцует для меня… – Возбужденно прошептал Поль. И добавил, уже громко, убеждая весь Париж:

- Станцует! Она станцует!!!

С этими словами юноша бросился к стоящему в углу инструменту. Если бы скрипка была живой, она бы точно сжалась в испуге.

- Аха-ха!.. – зашелся Поль. Он схватил смычок и, не мешкая, пустился на поиски заветной мелодии. Она словно шла ему навстречу по запутанным лабиринтам фантазий. Мелодия была готова. Оставалось только найти ее. Только услышать, нащупать. Пальцы музыканта нетерпеливо скользили по грифу. Воспаленные уши ловили каждую четверть половинки тона…

Первые пару часов могло показаться, что скрипка оказалась в руках шизофреника, переживающего магнитные бури. Но ближе к вечеру суть начала обретать форму.

За родившуюся в тот день на руках у музыканта мелодию, Мелиссу следовало бы назвать музой из муз. Нет, музой муз из муз! Отлить ее фигуру из золота, и возложить к ногам живые цветы. Но девушка тем временем ужинала дома и ни о чем не подозревала. Она просто сидела за столом, чистила грейпфрут, и думала: «Такой милый он, этот Поль…».

Было пусто в танцевальной студии мсье Магудо. Зеркала вдоль стен растягивали пространство, которого и так было вдоволь. Зал зачерпывал его из окон, поднимающихся от самого пола, и арками закруглявшихся у потолка.

За окнами через улицу виднелась мансарда жилого дома. И дальше – крыши, крыши, крыши. Кошки, антенны, голуби, воры, влюбленные и, замыкающее перспективу затасканное усталое солнце.

На гладком паркете студии лежали его лучи, придавленные крестами теней оконных рам. С легкостью солнечного зайчика скакала по ним красавица Мелисса. Сосредоточившись на движениях, она поджала губы. По вискам стекали горячие ручейки пота.

Мелисса была в просторном реглане, надетом поверх облегающей белой майки и спадающем с одного плеча. Крепкие бедра она затянула в тонкие леггенсы, а ножки ниже колена закрывали серые гетры. Она глубоко дышала, и время от времени смахивала с лица непослушные волосы. Более послушные были стянуты резинкой в хвостик на затылке.

Скольжение, скрип, выдох, вдох. Скольжение, скольжение, скрип: «ф-фу-у-ух-х». Вся студия служила одной только Мелиссе. Только ее дыхание слушали стены. Только ее отражали бесстрастные зеркала. Выдох-взмах-прыг-скок. Половицы повизгивали от восторга, когда Мелисса толкала их своими мягкими пальчиками.

Несносная свежесть пронизывала Поля. Он мечтал, хотел, жил. Мелисса, как водится, оставила в его памяти сырой образ, детали которого мастерила его же фантазия – подобные изваяния обычно разбиваются уже на второй встрече. Но не на этот раз!

- Мелисса?

- Поль?

Девушка застыла в центре зала. Ее тень падала к ногам неожиданно вошедшего в ее храм юноши. Солнце окутало Мелиссу коконом золотистых лучей. Поль едва различал ее стройный силуэт и пошел к нему на ощупь.

- Мелисса…

- Поль…

Оба одновременно шагнули по часовой стрелке, и закатные лучи обрушились между ними. Голоса их звучали прозрачно и гулко. Поль забыл о смущении, Мелисса – о потных подмышках. Поль достал из-за спины букет полевых цветов, Мелисса протянула руку.

- Ах, Поль!

- Ах, Мелисса…

Девушка покачала головой, словно в шутку коря юношу за излишество внимания к ее скромной персоне. Взгляд ее при этом кружил над васильками, как бабочка, и пальцы гладили тонкие стебли в забытье. Цветы в ладонях наполняли запахом рукава.

- Мелисса!

- Поль?..

- Я кое-что хочу тебе сыграть.

Глава 2

- Ну и что? Подумаешь, ключик! – Поль решительно смахнул волосы со лба. – Все женские неврозы берут начало в мифе о «совершенной женщине». Но мужчины в этот миф не верят!

- Правда? – Всхлипнула Мелисса.

- Правда!

- Но….

- Нет ключика, – перебил ее Поль, – есть кривые ноги, толстое брюхо или тощий зад, большой нос или маленькая грудь. Все девушки мечтают быть куклами! А ты исполнила мечту миллионов, и жалуешься на ключик?!

И так он утешал Мелиссу каждый раз. Обычно под вечер. Семь раз в неделю. Тридцать раз в месяц. Утешал исправно и терпеливо, пока, наконец, не обнаружил характерный цикл: его возлюбленная впадала в депрессию всегда в конце завода. И только тогда. Слова… их мог быть миллион. Логика? Она могла быть железной. Но нужно-то было всего лишь крутить ключик!

Что ж, с момента открытия Поль этим и занимался. Надрываясь и потея, он подражал кому-то тонким голоском: «Не нужно нас понимать. Нами нужно восхищаться…».

Но вот однажды наступил тот самый день. Наступил больно, как будто на ногу. Поль сидел за кухонным столом, и читал этикетку на макаронах. Мелисса мыла что-то в раковине. Оба молчали.

- Ой, – сказала вдруг Мелисса. Ее ноги подкосились, она отступила к столу, и оперлась на него обеими руками, глядя на Поля.

- Ой! – Уже не случайно повторила Мелисса, – глядя на Поля испытующе. Она намекала ему, что пора бы встать, и поднажать. Но Поль не поднялся с места, и даже не отложил пачку с макаронами. Вместо этого, он их открыл и достал одну. Ему было чудовищно грустно.

«Раньше все было иначе» — констатировал свое разочарование Поль. Впрочем, как может в любое время быть не иначе, чем в любое другое время? Это невозможно. Но Поль грустил за этим «раньше», и захотел, во что бы то ни стало, его вернуть.

- Ты такая красивая, Мелисса!

- Не такая уж…

- Не спорь. Ты красавица. Изящная, грациозная…

- Мне надо…

- Не надо. – Поль покачал головой. – Тебе это не надо. Все твои достоинства останутся при тебе. Зато недостатки перестанут проявлять себя.

- Недостатки?!

Поль сглотнул. Ему было все еще грустно. Раньше все было иначе.

- Поль, нет…

Девушка сползла под стол. Юноша закрыл глаза, и глубоко вздохнул. В онемевших пальцах громко треснула вермишель.

Глава 3

«Провинциальный раут». Именно так значилось в приглашении, доставленном курьером. Неоднозначность подобной заявки покоробила Поля. Но, все же, он расписался о получении, закрыл дверь, и принялся читать дальше.

«Мсье Поль! Всемирно почитаемый и лелеемый тенор Великий Кукурузо имеет честь пригласить вас на прием в честь своего приезда в Париж.

Не откажите нам в удовольствии провести вечер вместе! Компания блистательных звезд, именитых музыкантов и могущественных меценатов не разочарует вас!»

И на следующей странице: «На этот раз мсье Кукурузо решил позволить себе небольшую шалость. Провинциальный раут – это раут наоборот. Выставляя собственный образ жизни на посмешище, мы становимся еще гениальнее!

Дресс-код: безвкусные лохмотья.

Пригласительный на две персоны.

Вход без пригласительного воспрещен».

- Какая честь! – Вскрикнул Поль, и бросился к ящику с Мелиссой и постельным бельем.

Немного порывшись, он отыскал свою любимую, но никак не мог ее оттуда извлечь. В итоге ящик пришлось перевернуть.

Мелисса! – начал Поль, – Ах… ну да!

Он стукнул себя по лбу, и убежал в соседнюю комнату за ключом. Вернувшись, завел девушку до визга. Мелисса неуверенно поднялась на ноги. Отряхнулась. Осмотрелась.

- Что произошло? Какой сейчас день? Понедельник?

- Среда.

- Где же ты был?

- Уезжал.

Еще продолжая немного покачиваться на слабых ногах, Мелисса все же уверенно сложила руки на груди. Золотистые волосы торчали во все стороны.

- А знаешь, что без ключика я не могу танцевать и говорить, но все вижу и слышу? – заявила она, – И знаю обо всех тех потаскухах, которые были здесь у тебя!

- Не угадала. – Ответил спокойно Поль.

- Не угадала?

- Нет.

- Ах, жаль. – Девушка поджала губы. – Такой скандал можно было бы закатить…

Лучше прочти вот это. – Поль протянул Мелиссе письмо. – Это приглашение от Великого Кукурузо. Ты будешь сиять, моя хорошая!

- Как мило.

Музыкант вздохнул, махнув руками.

- Что бы еще она могла сказать…

- Заткнись!

Если честно, талант великого Кукурузо был тщательно завуалированным трюком – в детстве маэстро проглотил трехлитровую банку.

В ней тогда хранилось варенье – запретный плод, манивший Кукурузо в буфет вопреки любым ругательствам и предупреждениям его бабушки. Каждый раз, приближаясь к лакированным створкам, он чувствовал его близость, слышал его запах. «Сливы сгнили» – Пыталась обмануть маленького Кукурузо жадная родственница. Но тем самым лишь увеличивала его страсть. Ведь сама эта фраза «сливы сгнили», сочная, наполненная переливом цветов плесени в сахарной пудре могла свести с ума любого, кто неравнодушен к варенью. А если добавить упомянутый аромат, с вплетенными в него нотками строгих запретов… В общем, настал тот момент, когда одержимость маленького Кукурузо вареньем перешла все границы. Забыв о самокате, припрятанных под порогом трупах грызунов, птичьих гнездах и даже о щели в стене уборной, он принялся выжидать.

Потеряв аппетит и сон, Кукурузо прятался от бабушки, вынуждая ее привыкнуть к своему отсутствию.

Сперва, каждый раз, обнаружив пропажу внука, старуха бросалась к буфету – она оказалась крепким орешком. Однако дни проходили за днями, варенье оставалось нетронутым, и ее бдительность постепенно угасла. В один прекрасный день, утомившись от поисков, она заявила: «Сиди где сидишь сколько влезет, я ухожу!», и хлопнула дверью. Она впервые забыла, что запирает их обоих! Одних в целом доме – внука и банку. Свершилось! Кукурузо хотел броситься к буфету, оторвать обе дверцы, влезть в сладкую липкую массу двумя руками… но в последний момент сдержал себя. Он свернул в детскую, принес оттуда музыкальную шкатулку, накрутил ее до предела и поставил на окно. Стройно и слажено зазвенели на кухне нотки гимна футбольного клуба «Милан». Кукурузо распахнул дверцы буфета, отступил от него на несколько шажков, и остановился, сложив ладони на животе. Глаза его, влажные от слез, были обращены к варенью, а по шортам тонкой струйкой стекали долгие часы воздержания. Так он овладел своей мечтой. Так он заставил мир взрослых сдаться, и осознание победы вскружило маленькую голову.

Что было потом, он уже не мог вспомнить ни по приходу бабушки, ни в больнице, никогда. Но факт оставался фактом – Кукурузо проглотил трехлитровую банку.

С бабушкой он расквитался позже. Когда вырос из коротких штанишек и носил широкие. Однажды он случайно перепутал ее ингалятор с кальяном, и пытался раскурить. А когда ничего не вышло, швырнул под стол. Внутри остались табак и уголь, кроме того, Кукурузо успел туда плюнуть. Отыскав аппарат и приступив к обычной процедуре вдыхания паров мандрагоры, старуха вдруг стала кашлять, потом задыхаться, и едва не померла. Это натолкнуло Кукурузо на мысль. Он принялся регулярно перекладывать ее таблетки для повышения давления в коробку с таблетками для понижения давления; к аппарату для измерения того самого давления подключал автомобильный насос; вместо воды для полоскания рта наливал жидкость для прочистки трубопровода. Битые стекла заменили старухе приправу к супу, а финалгон – зубную пасту. Ингалятор с тех пор он курил каждый день.

Однако время шло, а старая коряга продолжала шаркать по дому, зудела и путалась под ногами. Перепугавшись, что она мутирует, или что-то в этом роде, Кукурузо уже готов был задушить ее, и скрываться оставшуюся жизнь от полиции. Только случай спас репутацию будущего маэстро.

Как и все непотребные люди, старуха собирала вокруг себя непотребные вещи. Со временем в доме их собралось так много, что пространства для жизни уже решительно не хватало. Кукурузо задыхался от едкой пыли. Вид поблекшей клеенки и шорох пластмассовых листьев приводил его в депрессию.

В один прекрасный день, делая вид, что вытирает пыль с полки в шкафу, он смахнул на пол уродливый сервиз в составе двадцати больших, двадцати маленьких тарелок, восемнадцати чашек с блюдцами, четырех сахарниц и одной вазы. Кукурузо как раз собирался извиняться перед повелительницей этих сокровищ за неловкость, когда заметил, что ее глаза остекленели, а рот скривился в беззвучном крике.

Понимая, что нельзя терять ни минуты, он исполнился кощунства и начал громить фарфоровых кошек, рвать на части салфетки, обшитые по краям тюлью. Осколками от разбитых садовых гномов он резал трухлявые кресла и пуфы, а вымытые одноразовые пакеты надувал и лопал у нее перед носом.

Когда карета скорой помощи увозила старуху в госпиталь с диагнозом «клиническая смерть», Кукурузо, высоко задирая ноги, плясал на осколках мертвого царства: клиническая жизнь окончилась.

Предложение провести эвтаназию поступило от врачей через месяц. С ответом внук не спешил. Для приличия, он выдержал паузу в целых пятнадцать минут, но все-таки сдался и согласился. По приезду в госпиталь, Кукурузо застал самое начало мероприятия – чтобы не портить инвентарь, старуху сняли с койки и посадили в углу палаты.

Зарядив дробовик, лечащий врач решил еще раз осмотреть больную на предмет признаков активности, но, едва подойдя ближе, не удержался и заехал ей по челюсти прикладом. Такая реакция на выражение лица сеньоры Кукурузо, не менявшегося последние сорок лет, была знакома внуку – в ответ на поступок доктора, он просто пожал плечами. Тогда же, убедившись, что Кукурузо держит себя в руках, главврач дал команду приступать, и палату сотряс мощный выстрел.

Голову старухи снесло напрочь – ее судорожные попытки выскочить в окно, были совершенно безнадежны. Это и не удивительно: без головы, да еще и по скользкому кафелю. К тому же, возраст был уже не тот.

Не дожидаясь пока она утихнет, Кукурузо вышел и отправился домой. По дороге он купил букет белых роз и подарил первой попавшейся незнакомке в алом платье. Мог ли тогда он знать, что уже вскоре с ног до головы будет усыпан такими букетами! Что цветы полетят к нему на сцену, как прикормленные голуби на площади Сан Марко! Ах, как о многом Кукурузо тогда еще даже не догадывался!

Раут проходил в съемных апартаментах Великого Кукурузо. Квартира занимала мансарду старого многоэтажного дома, и представляла собой больше студию, чем семейное гнездо. Крыша начиналась в полутора метрах от пола, зато в центре помещения уходила на высоту в десять метров. Покатые окна открывали вид на звезды. Город в панораме красовался шпилями.

- Шерсть и лимоны! – услышал Поль, еще даже не поднявшись по лестнице.

- Шерсть и лимоны! – Вопил Кукурузо. Автор и эталон вечеринки, он спешил заверить всех, что и минуты не может жить вне изысканного шика. Впрочем, его истерику окружающие воспринимали как должное. Все были заняты соревнованием на самое впечатляющее проявление безвкусицы, безосновательного восторга и наивной зависти. На фоне кожаных свиных обоев гости косились друг на друга, и фальшиво улыбались, едва взгляды скрещивались.

Посреди гостиной стоял фуршетный стол, вместо ножек опирающийся на миниатюрный фасад виллы Ротонда, но, правда, пластмасовый. Провинциальность угощений полной мерой проявлялась пропорциями. Винограда больше сыра, красная рыба нарублена топором, граппы один к одному с вином. Причем (фу!) только красным при едва ли не полном отсутствии блюд из мяса. Черная икра выложена вместо льда на маргарин, оливки поданы с косточками от маслин. В супе из тутового шелкопряда килограмм картошки, к блюдцу с мармеладом прилагается ложка для размешивания салата.

Исправно следуя задумке мероприятия, все гости столпились у стола. Дамы стояли во втором кольце оцепления и держали тарелки в обеих руках. Они полагались на кавалеров с вилками, осаждавшими угощения. Все были слишком заняты – без внимания оставались велюровые диваны, ароматические свечи, неоновые лампы, вазы с павлиньими перьями, кричащие подделки Ван Гога (одних только «Подсолнухов» было три штуки), а также работающий телевизор. Транслировали, кстати, шоу «Лиххо». «Итак, римский Колизей! – надрывались динамики, – в синем углу немецкий танк!»

Гостей, поднимающихся на мансарду по лестнице, встречал словами «ну вот, понаехали…» мэр Парижа. Свою остроумную роль он играл пугающе убедительно. Впрочем, его рукопожатие оставалось все таким же теплым.

- Проходите, мсье Поль. – Заговорщицки шепнул он музыканту. – И ничему не удивляйтесь.

Узнав Поля и Мелиссу, к ним тут же подскочил дирижер Жюль в брюках-бананах.

- А мы тут пукаем. Может, вы тоже пукнете? – Жюль имел одновременно смутное и категоричное представление о провинциальной непосредственности. Но Поль из вежливости улыбнулся, забывая, что пришел на редкое мероприятие, где можно было бы просто покрутить пальцем у виска.

Жюль, как и львиная доля присутствующих, был знаком Полю по другим, не менее размашистым вечерам. Все они собирались вместе в одних и тех же местах, обычно гонимые из дому желанием убить время. Цели, разумеется, могли быть разными. Кто-то рассчитывал найти свою любовь, кто-то – вдохновение, острые ощущения, потерянный кошелек. Но заканчивалось все пустым хвастовством и алкогольной интоксикацией. Своего добивались только те, кто был честен, и просто шел убивать время.

Этот акт сопровождался длительной и сложной подготовкой. Начиная с коррекции вторичных половых признаков (нередко с помощью хирургического вмешательства), и заканчивая подбором шляпы, часов, трусов, интенсивности загара, тембра голоса, шокирующих новостей. Менять следовало и бриллианты, и автомобили, и зубы. Сиамские близнецы Время-Деньги умирали обнявшись.

К приходу сластолюбов и времяненавистников специальные люди готовили дорогие напитки, дешевые сюрпризы и музыкальную программу. Светская жизнь лишь в объеме бюджетных вложений уступала другим государственным институциям. Она была также структурирована, также сомнительна, имела свою вертикаль и горизонталь, свои законы, свою вековую историю.

Как человек неискушенный может запутаться в канцеляриях суда, испугаться прокурора и переплатить адвокату, также и тут можно было запутаться в приватных кабинках, переплатить бармену, испугаться себя в зеркале. Как убивать время и не слечь самому, надо было знать.  В отличие от Поля, светские львы, вроде Жюля уже не развлекались – они работали. Возможно, из жалости Поль ему и улыбнулся.

Кукурузо тем временем перестал изнывать, и оживленно беседовал с какими-то девицами. Мэтр надрывался в сдержанности, хотя и не упускал возможности невзначай потереться о них животом.

- Ваш бархатный голос меня щекочет. – Кокетничали девицы. – Сразу хочется хохотать.

- Уэ-уэ-уэ.

- Хи-хи-хи!

Поль наблюдал за беседой, выбирая момент, чтобы представиться. Во-первых, ему надо было бы выразить Кукурузо свое почтение, и выпить с ним по глотку вина. А во-вторых, музыканту льстило знакомить всех, кого ни попадя с Мелиссой. Редкой красоткой даже для Парижа. Он вряд ли мог ровняться с Кукурузо в опыте, известности, а тем более, в объеме талии. Зато под ручку с богиней можно было нисколько не смущаться величия собеседника – тестостероновое превосходство Поля было налицо. В общем, позабыв о смущении, он выждал подходящий момент, и направился к итальянцу. Кстати, момент был и вправду подходящий – это каждый заметил. К хозяину одновременно подошли еще десять человек.

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

- Мсье!

В этом плебейском хоре музыканту стало не по себе. Даже стыдно. Развернувшись, и собираясь поздороваться как-нибудь потом, он уже направился к полю битвы за канапе, но вдруг услышал собственное имя. Оно прозвучало как будто из трехлитровой банки.

- Поль! Я так рад, что вы пришли! – Ревел Кукурузо, расталкивая дирижеров и композиторов. – Меня никто не предупреждал, что лучшим скрипачам достаются первые красавицы. Я, видно, не ту профессию выбрал…

«Так вот что его сразило! Никто и не сомневался», – с гордостью решил Поль. Присутствующие дамы бросили сыр с виноградом, и начали кусать локти.

- Знакомьтесь, это Мелисса. – Сказал музыкант вслух, поправляя воротник.

- Мелисса?.. – Кукурузо тоже вспотел.

- Очень приятно, – смущенно пропищала девушка.

- Поль. – Тенор замялся. – Расскажите о себе. Я так много слышал о преемнике Шарля, однако ни разу не видел этого монстра. — Он положил руку на плечо музыканта. — Вы ведь не торопитесь?

На протяжении часа Кукурузо не отходил от Поля ни на шаг. Он ронял еду из тарелки, отмахивался от поклонников и тяжело дышал. Что-то не давало ему покоя, и вскоре, не выдержав, тенор признался. Встав на цыпочки, он подтянулся к самому плечу Поля.

- Нисколько не сомневаясь в остальных ваших качествах, все же позволю себе спросить: что за оружие вы брали на охоту на эту львицу?

И тут Поль совершил роковую ошибку.

- Я сочинил одну мелодию, – также заговорщицки прошептал он, – всего лишь мотив…

Кукурузо уже открыл, было, рот, чтобы спросить еще что-то, но вдруг с улицы послышался невероятный шум. Спрашивая друг у друга «что это?», гости направились к окнам. Все, кроме мэра. Схватившись за телефон, тот выбежал на лестницу, ни с кем не прощаясь.

Когда по залу прокатился слух, что на улице бунт, Кукурузо взял Поля под руку, и предложил незаметно исчезнуть, погасив свет. Зачем было гасить свет, музыкант не понял, но кивнул.

Выскочив на улицу, все трое (Мелиссу Поль все-таки взял с собой) оказались в бушующей толпе зачинщиков бунта, и нужно было срочно решать, куда теперь.

- А вдруг это какой-то важный протест? – Пытался перекричать уличный шум Поль.

- Что же вы предлагаете? – Ответил Кукурузо, – Поджигать машины? – В этот момент ему в голову попал капустный качан. – Дьявол! Нет, я предпочитаю кафе.

- Мы можем зайти к нам, если мсье не смутит наше с Полем скромное жилище. – Пискнула Мелисса.

- Мсье не смутит никакое жилище. – Ответил Кукурузо, смахивая с рукава яичный желток. – Скорее!

Рысью все трое добрались до места назначения в считанные минуты.

- Вот мой дом – чужой снаружи, свой внутри. – Взмахнул рукой запыхавшийся Поль.

- Вы только не пугайтесь. – Жеманничала Мелисса.

- Мне бы выпить. – Выдохнул Кукурузо.

Внутри не было чему пугаться. Но и восхищаться тоже было нечем. Пока хозяйка пылилась в коробке, Поль вернул интерьеру холостяцкий лоск: скелеты цветов, не вынесенных вовремя на свалку, кургузый панельный бельведер увешен случайными, брошенными с размаху вещами. На столе в гостиной почерканные ноты и полупустая «Мадам Бальзам».

- А еще? – Нетерпеливо спросил Кукурузо, заметив первым делом бутылку.

- Абсент. – Обнадежил гостя Поль.

- Ура.

Спустя всего лишь полчаса все трое уже играли в детскую игру «Клецки». Это была идея Кукурузо. Согласно правилам, все плюют сквозь пальцы, а тот, кто попадает на палец – проиграл. Кто выиграл, было непонятно. Еще через полчаса тенор, заливаясь слезами, рассказывал, как в тяжелые годы его били бычьими хвостами, как он скрывался в лесах и ел яйца диких сов, поджаренные на оторванной кладбищенской оградке, и прочие, пришедшие по кускам на ум небылицы. Кукурузо привык быть в центре внимания. А вот Поль раньше не относил себя к тем людям, которых хочется узнавать, и больше слушал. Из тумана его вернул в гостиную возглас из трехлитровой банки.

- Вы упомянули сегодня об одной замечательной мелодии!

Тенор улыбался через стол. Поль в недоумении посмотрел на Мелиссу. Та поводила бровями наугад, придавая своему лицу то изумленный, то веселый, то печальный вид. В тот момент оно было восторженно-утвердительным.

- О, да!

- Так это правда? – Кукурузо заерзал.

- Да, чистая правда, – кивнула девушка.

- Что «правда»? – Начинал снова пропадать в тумане Поль.

- Что «правда»? – Очнулась Мелисса.

- Сыграйте нам! – Требовал Кукурузо.

- Сыграй! – Умоляла хозяйка, поглаживая Поля по колену.

- «Дух каменоломни»?

- Она так называется?

- Только что стала так называться.

- Ха-ха-ха! Прекрасно, играй! Завтра мы начнем умирать, а сегодня мы поем!

Глава 4

Умирать стоило все же сразу. Это была первая мысль, пришедшая утром Полю в голову. Большую и тяжелую. Она была такой большой и тяжелой, что даже повернуть ее не было сил.

- Мелисса! – Простонал музыкант, – ты здесь?

Это был далеко не главный вопрос для Поля. Он спросил механически. Но, не дождавшись ответа, начал мучиться им по-настоящему.

- Где же все? – Бурчал музыкант, поднимаясь.

Первые минуты, пока он бродил по дому, в голове плавали мутные догадки о том, что встал он слишком поздно, и Мелисса вышла за продуктами, а Кукурузо уехал еще вечером. Или, что встал он слишком рано, и Мелисса вышла проводить Кукурузо, который решил вернуться к себе, или принять участие в бунте.

И так догадываться и бродить Поль продолжал бы долго, если бы не две улики: ноты и запах.

Первыми были ноты. Их Поль заметил очень просто – наступил на тетрадь. «Почему записи на полу?» – возмутился музыкант. Он хорошо помнил, что размахивал ими перед лицом Кукурузо, а потом стучал ими об стол, и на столе же их оставил. Тенор, когда вечером «Дух каменоломни» отзвучал, сидел, уставившись в одну точку, и пускал слюни. Мелисса тоже, как впрочем, и каждый раз до этого. Размахивая тетрадью, Поль говорил что-то вроде: «Ага?! Вот-вот! А-ха-ха!», но на пол… на пол он их не бросал.

Вторым был запах. Полусогнувшись, держа в руках подобранную тетрадь, Поль нервно втягивал воздух, пытаясь понять, что он ему напоминает. Какой-то резкий технический запах.

Понимание природы обоих явлений пришло одновременно. Поль раскрыл тетрадь, и тут же резко выпрямился, как будто ему дали пощечину.

- Этого не может быть…

Поль протрезвел. Он понял, что его непревзойденный, и главное, до сих пор нигде публично не исполненный «Дух каменоломни» безжалостно вырван из тетради, а Мелисса украдена вместе с ним. Это был запах трансмиссионного масла. Даже для куклы у великого Кукурузо была припасена особая хитрость: он смазал замок трансмиссионным маслом.

- Этого не может быть… – повторил Поль, и бессильно сполз в кресло. Раздался телефонный звонок.

- Ну, наконец-то! Мелисса, скажи мне, что все это неправда! – Кричал он на бегу. Но в трубке послышался другой, незнакомый и даже не женский голос.

- Поль? Это доктор Зрински.

- Что-то случилось с Мелиссой?

- Какой Мелиссой?

- Кукурузо?

- Я не пью чай с мелиссой, и не ем попкорн, мсье. Я по поводу Шарля.

- А что с ним?

- Мне очень жаль…

Глава 5

- Я могу пожертвовать свою кровь, доктор! Она подойдет! Я прямо сегодня утром ел гематоген.

- Это замечательно. – Зрински водрузил на переносицу мутный монокль. – Но для жизни ему потребуется некоторое присутствие духа.

- Проклятье!

Поль поник и сунул руки в карманы. Те оказались очень глубокими – до колен. Вообще вся одежда вдруг стала велика, и Поль едва не вывалился из нее – так он был расстроен смертью Шарля.

- Мне очень жаль.

Доктор участливо уткнулся лбом ему в плечо. Надо добавить, что ростом Зрински был не так мал, и потому его жест вызывал уважение вдвойне.

Сестра тем временем догадалась разлить бордо, но не стала поджигать сахар. Угощение, поданное с умом, оказалось кстати: Поль выпил с удовольствием, Зрински – с чувством самообладания, которое не покидало его даже в такие минуты. Выдохнув благородные пары, он со стуком поставил рюмку на стол. Упавшая от этого чернильница – единственное, что выдало его огорчение.

- Очень жаль. – Повторил Зрински.

Здесь Поль мог бы обвинить его в чем-нибудь. Например, сказать: «Ваши руки в крови!» Так он избавился бы от части своих переживаний. Но Поль был не из тех, кто взваливает свою вину на других.

- Все это моя вина! – Заявил он. – Я не должен был позволять ему столько ходить в парке.

- Что вы! – Доктор уже пил из бутылки. – Астма наоборот ослабевает на свежем воздухе. Очень правильно, что вы не запирали его дома.

- Правда! Ох, доктор, вы так поддерживаете меня! – Поль едва не плакал. – Бедный, бедный Шарль…

Обычно, когда одни события в жизни, а тем более – в жизни молодого человека перестают сбываться, находятся другие, о которых можно позаботиться и на том – отвлечься. Но так вышло, что вокруг Поля жизнь замерла. Ничто не нарушало каменную серость и недвижимость утопающих в бытовых мелочах дней. Он только ждал, ждал и ждал. И ел он, словно жевал пену. И пил сквозь зубы. А скрипка его звучала в те дни отвратительно. В общем, вместо нирваны совершенства неделанья, Поль по уши ступил в творческий силос.

Так продолжалось несколько дней. Душных. Тяжелых. Свернутых пожелтевшей газетой под ножкой шкафа. Продырявленных пружиной зассаного матраса, содранных со стены со старыми обоями, забившихся пылью в щели. Тупых, безобразных дней, в которые утренние крошки в тесных туфлях сменяет вечерняя головная боль, а пересоленную кашу – скисшее вино.

Скрипку Поль держал неуверенно – воля отливала от рук. Он часто садился на стул посреди комнаты, и даже ставил перед собой пюпитр. Но прислушиваясь к себе, ничего не слышал – ронял в ладони лицо, и там, в темноте искал кого-то. И не находил.

- Я должен что-то делать. – Убеждал себя в очевидном Поль. Впрочем, так ничего и не делал. Вероятно, недостаточно полно формулировал задачу.

Но, как известно, разменных монет жалости, даже к самому себе надолго не хватает – их нужно зарабатывать. И вот однажды Поль решил подкрепить свой страдальческий образ. Он схватил скрипку, проглотил ком в горле, заправил рубашку, и заиграл утерянный «Дух каменоломни». Он знал – чем прекраснее тот получится, тем больнее будет сознавать утрату. Поль собирался напиться горем до беспамятства. Но явно недооценил собственное произведение.

По мере игры «Дух каменоломни» поднимался из-под смычка, как заточенный в скрипку демон, проспавший тысячу лет. Поднимался, и поднимался, и поднимался, и навис над Полем, и ухватил его за шиворот, и как следует встряхнул. Этого было достаточно, чтобы умыться холодной водой, сделать «бр-р-р-р-р», посмотреть на свою мрачную физиономию в зеркале, стукнуть по нему кулаком, схватиться за пострадавшую руку, прыгая по ванной со стонами «ая-яй, оё-ёй», и… понять, что все это ему надоело.

Уже через час Поль, гладко побритый, в глаженой огуречного цвета сорочке, с намотанным на шею шоколадного цвета шарфом и шлейфом благородной туалетной воды маршировал в гости к знакомому музыкальному критиканишку, чтобы выяснить, куда направляется с гастролями Кукурузо. Это было не сложно — все кроме Поля уже знали, что следующее выступление состоится буквально через пару дней в Пекинской опере.

(Продолжение следует)

текст: Матвей Никитин

иллюстрации: Вячеслав Балбек, Елена Балбек,

Севгиль Мусаева, Алексей Бобровников

Главные новости года прошедшего — художник Владимир А. Чебыкин завершил работу над серией иллюстраций к повести «Приличным девственницам все труднее в наши дни» (автор — А. Бобровников).

Сегодня Черный Дракон получает первое подношение в виде нескольких девственниц в строгих, элегантных костюмах, а читатели — фрагменты повести, которая, мы надеемся, прийдется вам по вкусу.

В ближайшее время редакция сообщит о подробностях выхода в свет нового чтива, пока же публикует первые страницы рукописи.

Предисловие (начитано автором во время первого публичного чтения повести осенью 2010 года в Киеве)

Часть первая »Экскурсия в нижний город»

1.

Девушка поставила сумку на бетонный парапет, туда же – наполовину пустую бутылку шампанского. Эта бутылка не первая (еще и какая не первая – знал бы он!)

Из наркотиков с ней только никотин, да и то в сигаретах, толщиной с крысиный хвостик.

В тот вечер он прогуливался, кажется, с Катей.

Кажется-Катя была всем хороша, кроме едва заметного запаха лежалого белья (откуда только берется этот запах и как они сами его не ощущают!) и еще мысли о том, что все это у него уже было.

Но если первое отчасти поправимо (пользоваться стиральной машинкой можно и научить), то второе чувство не отстираешь, не выгладишь, не вытравишь никаким порошком.

Второе чувство называется «пустота».

Пустота. Пусто Tide.

Со стороны выглядело так: вот идет он (справа), вот Катя (слева), а по его правую руку (ничто не заслоняет вид на парапет) торчит эта странная девушка. Длинноногая, лица на ней нет (голова наклонена вниз, волосы сбились на лоб), локти на каменной кладке.

«Обдолбившаяся модель, – решил он. – Интересно, что она здесь делает?»

Спит? Думает? Блюет?

Думает и блюет?

«Нанюхалась какого-то дерьма». – Подумал он с досадой и мысленно добавил: «Когда же все это кончится…»

Что кончится? К чему он это подумал?

«Когда же все это кончится» – одна из дежурных фраз, не означающих ничего конкретного, и уж тем более не предполагающая ответа.

Воздух был горячий и сырой, как в тропиках.

Может быть это кончиться? Жара?

Солнце садилось, но зной, превративший город в гигантский гриль, не спадал с приходом сумерек. После дождя от асфальта поднимались струйки пара.

Этот прохожий ненавидел тропики, и уж тем более тропики мегаполиса – смрад, перегар от машин, перемешанный с тяжелым духом человеческих испарений.

Мужчине, чьими глазами мы смотрим сейчас на мир, около сорока.

Лысоват. Глаза острые.

Старый лис.

Хромой лис: припадает на одну лапу…

Его зовут Акопян. Беженец, сын беженца.

Человек, верящий в потустороннее, и, вопреки происхождению, напрочь лишенный практической жилки.

Проходя мимо девушки, Акопян сделал снимок внутренним зрением…

«Лучшие кадры всегда случаются, когда камеры нет под рукой». Вспомнив об этом, он в очередной раз поклялся всегда брать фотоаппарат с собой, и тут же о своем обещании забыл.

Обещания самому себе. Кто за них поручится?

Акопян обернулся, чтобы внимательнее рассмотреть экспонат, торчавший у парапета.

Здесь, на руинах старого храма, обычно тусят хиппи и другие любители лежать на земле, вперившись в облака. Манекенщицы редко забираются на такую высоту…

«Что она здесь делает?..»

Как и другие, въедливые и прилипчивые, как вопросы из кроссворда, адресованные даже не тебе, но иногда часами не дающие покоя (что-то вроде «назовите столицу Великих Моголов?» или «кто был первым американским президентом, умершим от многословия?») вопрос «что она здесь делает?» прицепился – не отдерешь.

Длинноногая модель могла забрести сюда из бара «Прет-а-порте» – была в том районе такая претенциозная забегаловка, место сбора киевских манекенщиц. Сейчас там не то фаст-фуд не то арт-галерея, а может даже и арт-фуд-галерея (место, где, по выражению одного моего приятеля, «можно отведать кухню фьюжн: оливки с косточками от маслин»).

Вероятно, выбравшись из этого гастрономического чистилища, девушка доковыляла на своих высоких каблуках до вершины Андреевского холма и тут продолжила вечеринку наедине с собой, достав из пакетика какой-нибудь гостинец.

Кокс, ЛСД, амфетамины…

Одна из женщин Акопяна прятала все это под бюстгальтером. Под левой грудью – кокс, под правой – амфетамины. Или наоборот… Сейчас он не хотел вспоминать.

Не хотел, и тем не менее вспоминал, шагая вниз по брусчатке, пока особа, с которой он шел под руку, лепетала какой-то вздор. Даже не вздор… «Вздор» – это ведь что-то вздорное, а ее слова были ватой, набором несущественных междометий.

«Одну из женщин», о которой вспоминал Акопян, звали Кристиной.

Когда он думал о ней, «одна из» теряло хвост и оставалось (выраставшее, к тому же, до всех заглавных) – ОДНА.

В глубине души он все еще любил её.

Без «глубины», «души», и «любви».

Попросту…

Он все еще её.

2.

Сообщение из чата ввалилось в диалоговое окошко как раз в тот момент, когда Акопян собирался выключить компьютер.

– Tuk-tuk! S dobrim utrom!

Обычно он не отвечал на такие бессмысленные месиджи, еще и со смайликом в конце строки.

Ох уж эти чертовы смайлики!

Мог ли предположить писатель Набоков, ответивший однажды на бездарный вопрос журналиста двоеточием, снабженным закрывающей скобкой, что спустя полвека его ироничная находка превратится в настоящую «смайл-индустрию»?

Художники-аниматоры теперь дорисовывают незатейливым графическим фигуркам руки, ноги и хвосты. Все это – чтобы заполнить словесную яму, не дать сдохнуть безнадежно скучной фразе.

Теперь в электронных письмах кишмя кишат улыбчивые смайлики-колобки; размахивающие большой кувалдой гневные смайлики; однополые, бесполые, гетеро- и гомосексуальные человечки, целующиеся взасос; смайлики, поющие серенады, танцующие джигу.

Они так и просятся в конец предложения, подставляя автору плечо. Мол, не будь таким серьезным, расслабься, улыбочка!

Подключитесь до конца месяца и получите в подарок 30 дополнительных СМСок. И бонусный набор новых веселых смайликов!

Полный презрения к смайликам и проклиная собственную патологическую неспособность к импровизации, Акопян рассматривал фото девушки, постучавшейся в его окно.

А посмотреть было на что! Такой, как она, достаточно прислать письмо со случайным набором символов, чтобы адресат на коленях, как Кай, стал собирать осколки мертвых букв, пытаясь расшифровать ее послание. Он переставлял бы символы так и этак, переводя из латиницы в кириллицу, надеясь, что набор бессмыслицы, попавший ему в руки, – лишь обычная ошибка билингва, забывшего сменить языковой интерфейс. Так из какофонии вроде «lfdfq dcnhtnbvcz» должно было бы получиться «давай встретимся». И пока она не успела заметить ошибки и прислать исправленный вариант, получатель абракадабры отправил бы в ответ какую-нибудь очаровательную сентенцию.

Тонкий намек, терпкий и манящий, который ей пришлось бы расшифровать.

Что за сокровища присылал бы он ей! Каждое новое слово в цепочке становилось бы приманкой, обещанием еще большего удовольствия, приглашением к танцу со словами (будто танцу со шпагами) – этому отточенному и филигранному представлению, в которое она невольно оказалась бы втянутой.

Сначала можно было бы отправить ей что-нибудь из отполированных классиков, а потом, на десерт, вычурную строфу из произведений изобретателя смайла. Что-нибудь вроде: «О, поклянись, что веришь в небылицу, что будешь только вымыслу верна, что не запрешь души своей в темницу, не скажешь, руку протянув – стена…»

Но сейчас все было иначе. Стоило ей написать «tuk-tuk», и в голове Акопяна тут же образовалась словесная пробка.

Мысли гудели, хлопали дверьми, взывали к светофору, тщетно требуя включить «зеленый»… и не двигались с места.

Акопян написал ответ.

Cтер, чертыхнулся, написал еще, добавил смайлик, убрал смайлик.

Инстинкт Акопяна-охотника, первобытного дикаря с гиканьем несущегося за яркой добычей, взял верх над Акопяном-меланхоликом.

Наконец руки набрали фразу и отправили ее вглубь сети…

Уже нажав «enter» он обнаружил, что вместо цепочки с таким трудом рождавшихся слов, переслал назад пустой ящичек для сообщений…

Не хватало только смайлика в конце, чтобы расписаться в собственном бессилии…

Но она ответила.

«Я сижу в чужой стране и скучаю. А ты?»

«Я? Вот уже полгода не выбирался из Киева, сплошная работа. Тебе не понять…»

«Ты хочешь сказать, мне не понять что такое работа?»

Где-то там, в Токио, ее лицо сделалось разъяренным. Ей показалось, что он, еще не зная ее, уже прилепил ценник.

Как же она устала от людей, полагающих, что ходить по подиуму – самое легкое из приятных ничегонеделаний. Следующее за ним – только мягкая, фривольная походка дорогой шлюхи, работающей на одного, в худшем случае – двух-трех хозяев, занятой, собственно, делом не больше часа в день.

«Итак, ты ходишь по подиуму в потрясных шмотках, и заставляешь маленьких человечков подпрыгивать от восторга?» – в конце строки он прибавил самый самоуверенный смайлик из всех, что были под рукой.

Шутить пытается…

Не смешно, Акопян.

Неуклюже, Акопян.

Или даже: «Ну и дурак ты, Акопян!»

Вот чем обычно возвращались ему остроты.

«Они не такие уж симпатичные, чтоб ты знал» – на том краю света она продолжала шипеть от злости.

А в голове у него вертелся еще с десяток вопросов, таких же идиотских, как предыдущий. Задающий слишком много вопросов никогда не получит того, что достанется тихому и скромному наблюдателю. Теперь уже мы с Акопяном знаем это, а ведь раньше каждый из нас привык спрашивать, не заботясь о результате.

Ответы получались размытые и уклончивые, а люди прятались в своих скорлупках, чтобы больше уже никогда не высунуться из них.

– Ты раздеваешься перед ними?

– Ты спишь со своим менеджером?

– Сколько раз ты делала это за деньги? За связи? За право получить работу?

– Был ли у тебя секс с женщиной?

Десятки других: провокационных, откровенно порнографических вопросов вертелись у него в голове.

Но Акопян спросил только:

«Почему ты одна?»

Не самый приятный вопрос, если разобраться. Почему он один? Хотелось ли ему говорить об этом?

Но она ответила.

«Я в чужой стране… Тут повсюду только маленькие человечки, которые смотрят на меня снизу вверх и просят сфотографироваться. А еще по соседству живут двое мальчиков. Они каждое утро бреют себе грудь и спрашивают, не слишком ли поправились за неделю…»

«А чем ты занимаешься по вечерам?» – спросил Акопян.

«Перечитываю Льюиса Кэролла. Играю в «го» с педерастом Карлом… Травлю офорты» – последовал ответ.

Акопян недоумевающе уставился в монитор, протер глаза, обмяк, чихнул, и, расслабившись, откинулся на спинку кресла…

В этот момент охотник стал дичью.

А разве не так было всегда?

Все именно так. Все пожелания, за которые столько выпито в новогоднюю ночь, покрываются горькой плесенью. Вспоминать о них со временем становится все неудобнее, неприятнее и гаже.

Зная это, я еще до Нового Года заставил себя снять сюжет об этом тотальном откладывании, а по-научному – о прокрастинации. Нашел героев – офисных лентяев. Экспертов, сказавших несколько ужасных и безнадежных фраз. И бабушку Марию… Та, в селе на Сумщине, вкалывает от рассвета до рассвета, жалуясь, что рук у нее всего две, а не шесть. Она считает, что антонимом слова «работа» является не «отдых», а «воровство».

Нужно одеть наушники и отсмотреть два часа видео. Завариваю чай, стараясь не заглядывать в интернет: «Впервые наука всерьез занялась прокрастинацией всего 20 лет назад. Тогда к человечеству еще только подкрадывалась эра доступных развлечений. Это раньше основным врагом в больших компаниях был перекур. И вот оно: пасьянс и сапер на каждом рабочем столе, комментарии и оценки в социальных сетях, а потом заварить чай – и в курилку!»

Ого. Когда я успел войти в фейсбук?! Сколько времени прошло?! Для верности отключаю интернет, пишу дальше: «Каждого из нас передвигают по жизни несколько инстинктов. Самосохранения, размножения и экспансии. Последний инстинкт у 99 сограждан отформатирован удивительным образом: совершив один, реже два прыжка на новые клетки, проявив разовую активность по захвату новых территорий – человек замирает, успокаивается и полагается на течение. Все дальнейшие действия - лишь за счет самосохранения. То бишь, когда припечет – учеба в ночь перед экзаменом, годовые отчеты в последний день, здоровый образ жизни, когда успешно вредить этому здоровью уже не получается. Главное действие – поддержание собственного бездействия. А еще ненависть к тем, у кого хватает сил жить ежедневно и делать своевременно…»

Пью кофе, думаю о том, что было в праздники. Миллионы за рождественскими столами смотрели телевизоры и бурно дискутировали о плохом качестве нынешних власть имущих. Ничего не помогало. Даже молодое поющее мясо бесконечного голубого огонька – не иначе как депутатские наложницы, иначе откуда деньги на весь этот силикон? Кроме депутатских сисек, главная тема за столами – воровство. Там, у них. Вопреки ему столы ломились. Только и оставалось – быстро усваивать пищу, покуда до нее не добрались воры. Ладно, к черту кофе.

 «… говорят о существовании «ментальности нищего». Это когда спина годами согнута, глаза – не выше пояса. Когда страх и подхалимство перед теми, кто выше, соседствует с необходимостью издеваться над всеми, ктониже… Место достоинства прочно заняло чванство. В то время, как американский президент здоровался за руку с уборщиком в Белом Доме, - украинскому целовали руки….»

Все это и без сюжета понятно. И двести лет назад, покуда в Америке убивали бизонов с индейцами и искали золото, – здесь было такое же болото. Крепостные собирались, чтобы обсудить ужасы панщины. Говорили, что у соседнего пана каша слаще. При этом любое предложение что-то изменить встречалось с прищуром. Конечно же, в стране бардак, крепостное право – новое рабство, но давайте подождем! Авось его и отменят. Вот тогда где-то вверху негромко щелкнуло.

Этот щелчок наверху – словно кто-то большой, уходя, выключил свет. Ему надоело все это горе – и он ушел смотреть вестерны. А мы тут так и бродим впотьмах; случайно даже получили государство, – получите-распишитесь – но в нагрузку к нему новых вельмож.

«Власть в прокрастинирующем мире может позволить себе все, что угодно. Ужасы бунта исчезают в бесконечном болоте. Любой поступок героя американских фильмов на этой земле – интересен, впечатляет, но невыполним. Просто нет инстинкта. Принести хлеба соседу-инвалиду, вступиться за девушку перед гопниками на остановке, вывести соседей на реальную драку со строителями, которые захватывают вашу детскую площадку – давно вы слышали о таком? А если и слышали – то думали, кому это выгодно.»

Пора перекусить. Эксперты советовали офисным лентяям для начала присесть раз двести, нырнуть в прорубь – провернуть любое непривычное, тяжелое и не очень приятное физкультурное дельце. Это даст волевой импульс для активности в течении дня. А вечером – составить план на завтра и обязательно его выполнить.

Я видел распорядки дня многих из тех, кого принято хулить во время поедания салатов. Так и напишем: «Подъем в 6 утра или раньше, дальше пунктов 30-40, все с точностью до 15 минут. Отдых там обозначен так же. А вот болтовни, жалоб и бултыхания в мелких бассейнах соцсетей нет и в помине. И самое главное в их распорядкe дня – создание планов на будущее. Не только своего плана, но и ваших. Вспомните, когда вы в последний раз что-то планировали. Пока вы откладываете жизнь на потом и едите салаты, они планируют за вас…»

Все, на сегодня хватит. Завтра снова начну тормошить все эти прокрастинирующие миллионы граждан.

Напишу текст перед эфиром, и дело с концом. И, возможно, даже займусь приседанием…

 текст: Станислав Ясинский

Однажды в маленьком дворике на Андреевском спуске я спрятался в теле святой Марии.

Думаю, кроме меня ее больше никто не называл святой. Я же назвал ее святой, потому что она прощала мне все…

Как то раз мы со святой Марией ужинали в чудесном французском ресторанчике с множеством развешенных на стенах картин.

Это место нравилось мне потому, что несмотря на то, что картинам на стенах было тесно, это теснота не теснила меня… В разношерстной мозаике не было главного героя; ни «Воскрешения Лазаря» ни «Профиля Вольтера»; ничего такого, что заставит глазеть на себя неотрывно в поисках скрытого смысла.

Зато на подоконнике сидела страшная зубатая кукла. Она была похожа на надувную резиновую блядь с зубами щелкунчика… При взгляде на нее мне, (подобно футболисту, стоящему в стенке перед пенальти) хотелось прикрыть гениталии руками. При одном воспоминании об этой кукле меня до сих пор разбирает смех…

А еще на веранде этого кафе живут несколько интеллигентных котов-джазменов, которые прописались там не столько ради объедков, сколько ради Каунта Бейси. Однажды я провел эксперимент – попросил официанток выключить джаз, а затем, как-бы невзначай, положил под стол несколько кусочков восхитительного лососевого карпаччо. Я был уверен – коты немедленно набросятся на угощение. (Во всяком случае, так бы я поступил, будь я котом). Но стоило выключить джаз, как мои музыкальные коты ушли прочь, даже не взглянув на карпаччо… Вот такая публика наведывалась в мое любимое кафе!

А еще в этом кафе иногда случались мистические происшествия. Например, однажды официантка принесла мой любимый салат, хотя я заказал совсем другое блюдо.

Представьте: вы ошалело смотрите на тарелку, девушка вдруг начинает извиняться так, будто подала вам суп на вареном мышонке… А вы говорите: «спасибо тебе, дорогая, что прочитала мои мысли лучше меня!» Бедная официантка в ответ только краснеет и прячет глаза: ей кажется, что вы подтруниваете над ней, и сколько не доказывай обратное, она уходит, не поверив и отказавшись брать щедрые чаевые.

Вот такая девушка подавала мне кушанья в моем любимом кафе…

Поразительная вещь: человек приносит тебе радость, и тут же просит прощения за то, что ты его об этом не просил… Так же было и с Марией — она часто просила у меня прощения за прегрешения, которых не совершала; это еще одна причина, по которой я называл ее святой.

В тот вечер мы с Марией ели мясо по-татарски и пили вино, а потом, выйдя на улицу, поняли, что должны немедленно заняться любовью. Не сговариваясь, свернули в первую же подворотню. Это оказался крохотный очаровательный  дворик со старенькой скамейкой под сенью каштана.

Во двор выходили десятки окон, некоторые из них были отрыты, впуская в квартиры свежий сентябрьский воздух с примесью стройки и старой листвы.

Во дворике было тихо, как в райском саду, и мы медленно двигались навстречу друг-другу, а потом в обратном направлении, и так снова и снова… В первые минуты казалось, что нашу близость можно легко оборвать неосторожным словом, острым смешком, или упавшим на голову каштаном. Ведь хотя мы вели себя довольно интеллигентно (не опрокидывали хрупкую лавочку, на которой стояли коленки Марии; не издавали неприличных возгласов, всхлипываний или каких-то других откровенных звуков) все же мы производили определенный шум.

Проходили минуты, а мы все еще одни… Из светящихся окон не торчит ни одна голова!

И тогда я подумал: «а что если нас нет? Мы исчезли, растворились в сентябрьском воздухе?..»

И я шепнул эту мысль на ухо Марии.

Мария ничего не ответила, но явно согласилась со мной. Не спрашивайте, как я понял, что она согласилась – она молча дала мне понять…

Вдруг за спиной раздались твердые мужские шаги. Когда человек, пройдя через дворик, ступил на лестничную площадку,  звук шагов стал гулким.

Через несколько минут в подъезд за нашей спиной проскользнула оживленная парочка. Мужской и женский голоса со смешливыми нотками мы услышали еще за несколько секунд до того, как они очутились в НАШЕМ дворике. Так что и здесь ошибки быть не могло: их смешки и ужимки не имели к нам никакого отношения. Все так же хихикая и расшаркиваясь друг перед другом эта увлеченная парочка нырнула в подьезд не обращая на нас ни малейшего внимания.

Вслед за парочкой под стеной дома прошмыгнула одинокая женщина. Судя по звуку шагов – хрупкая и миниатюрная.

Она прошла мимо нас так быстро, что я подумал: «уж она-то точно видит нас… Но она такая одинокая и странная, и ей не к кому пойти в гостью этой ночью, и может быть даже ночью следующего дня… Поэтому она и убежала так быстро, чтобы не успеть ощутить то, что чувствуем мы, ведь это принесет ей только боль, как любая радость, оставшаяся неразделенной…»

К тому времени, когда мне пришла в голову эта мысль, я уже чувствовал прохладное безразличие ко всему происходящему.

Мария прижималась ко мне своими нежными замерзшими коленками, и я заметил, что ни одно новое окно не зажглось в доме у каштана.

Может быть пара, проходившая мимо, войдя в дом, тоже не потрудилась раздеваться и включать свет?.. А одинокий мужчина, войдя в подъезд, не стал спешить в свою квартиру, а остался подсматривать на лестничном пролете… Там же, у окна, он мог встретить хрупкую женщину, проскользнувшую мимо нас так испуганно и спешно. И может быть, столкнувшись на лестничной клетке, эти двое?..

«Мария… Святая Мария» –  прошептал я на ухо девушке, подумав обо всем этом. «Ведь может же быть , что мы  подарили этим людям новую жизнь?»

«Я только что думала об этом» – улыбнулась Мария – «Я представляла себе эту одинокую женщину, входившую в подъезд, где ее ждет одинокий мужчина… Эта мысль очень помогла мне…»

Выйдя из дворика и взглянув на стену дома, напротив которой осталась наша лавочка, мы оба расхохотались. Надпись на стене гласила: «Клиника репродуктивной медицины «Надежда». Прием с 9:00 до 18:00 без выходных».

*  *  *

Когда Мария оставалась у меня, она складывала мои носки в аккуратные мячики для рэгби. Мячики были почти идеальной продолговатой формы — прекрасные снаряды для метания на дальние расстояния.

Когда держишь в руках такой мячик, с ним хочется делать все, что угодно, только не развязывать.

До появления Марии носки всегда лежали врозь; валялись в черноте моего ящика, как одинокие обессиленные змеи.

Однажды утром, когда я думал об этом свойстве своих носков, Мария прервала мои размышления такими словами:

«Они же у тебя почти все без пары! У тебя слишком… слишком самостоятельнее носки!»

Она улыбнулась своей шутке. Я улыбнулся в ответ.

Ох уж эта ее любовь к порядку…

«Пары иногда расстаются, Мария…» – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Я тогда подумал: как трудно держать рот на замке, когда «болтливый демон» внутри тебя подмывает произнести вслух что-то, что может ранить…  Но может быть иногда стоит помнить о нем, если хочешь, чтобы пара продержалась дольше, чем лежат на полке свернутые в мячик носки?

текст: Алексей Бобровников, рисунок — Дарья Марченко

«А? Девочка, сколько? Двадцать одна? Даю, даю. Счас, подожди. Не слышу, извини. Как ты говоришь?»

В ответ какое-то мычание. Одна из бумажек выскользнула из руки. Такая новенькая и жесткая, что вспорхнув и приземлившись на ребро, ударилась о кафель со звуком твердого предмета, напомнив, что после отмены золотого стандарта все деньги, кроме тех, что сотканы из воздуха, сделаны из дерева.

Старику пришлось нагибаться. Девчонка за кассой выжидала, используя свои положенные три секунды недоумения. Те самые, предусмотренные всесильным рефери этикета секунды, за которые человек, увидевший падающего на голый лед прохожего, может замешкаться (как бы, не глядя в его сторону) с тайной надеждой, что не придется отвлекаться и что сам… тот справится сам.

И только когда пройдут эти несколько секунд, а человек перед тобой проявит  полную беспомощность, тогда уже можно (всем своим видом демонстрируя усталость и недовольство), выйти из-за прилавка, наклониться и подать с пола новенькую двадцатку.

Девушка, сидевшая за кассой, уже приготовилась встать, когда дед присел на корточки, неожиданно быстрым движением провел рукой по мокрому, протертому хлорированной водой кафелю, и через мгновение схватил купюру.

Девушка улыбнулась – что-что, а хруст новой банкноты (пусть даже и небольшого номинала), всегда вызывает улыбку и оживление в глазах. Так же и дед, как рыбак, вытягивающий из реки небольшую, но отчаянно бьющуюся устеру, схватил хрустящую, твердую бумажку.

Медленно выпрямившись, он так и застыл с двадцаткой в руке.

Встав, старик расплылся в улыбке. Улыбнулась и девушка.

«Чего вам сегодня?» – спросила она со смешливой ноткой в голосе.

Она не была красива.

А может, была?..

Старик не мог отчетливо видеть ее, но знал, что продавщицу зовут Настей, и потому она представлялась ему пухленькой, с широко поставленными глазами, не то, чтобы красивой, но очень милой, и, непременно, с ямочками на щеках.

«Настя. Она может быть похожа на Настю. Желобова? Жарикова? Жихарева? Как ее там? Не помню. Вот этого не помню».

Дед увидел перед глазами одноклассницу Настю, которую перевели к ним в школу уже в восьмой, выпускной класс. Никто особенно не интересовался ею, да и он увлечен был другой: статной, светло-русой гордячкой Дашей.

Но время от времени голова как будто сама поворачивалась и смотрела на Настю – среднего роста, со спокойным теплым взглядом и ямочками на щеках. А еще руки… не хрупкие, как ручонки остальных пигалиц, а совсем уже женские, мягкие, сочные руки. Сидя за партой в соседнем ряду он все время косился на ее руки выше локтей.

Так дед стоял и думал о ТОЙ Насте, пока эта раскладывала на табачной полке привезенный с утра товар.

«Почему продаешь?» – прошамкал дед.

Он хотел спросить что-то вроде «почему торгуешь, а не в институте?», но не успел откорректировать в голове текст, прежде чем спросить, и получилось «почем продаешь?»

«Почем что?» – спросила девушка уже без улыбки.

Его внучка Маша училась в институте хорошо, и теперь, хоть она уже давно жила отдельно, для деда все девчонки вокруг были внучками, которые ходят в институт.

«Почем что?» – повторила девушка за кассой. Дед не стал переспрашивать и махнул рукой.

Продавщица так и не поняла, что он имел в виду этим своим «почему продаешь?» и все еще ждала, что он повторит вопрос.

Не дождавшись, и решив, что старик не расслышал, спросила громче и с расстановкой: «почем-что-продаю… мужчина?»

Она колебалась, не зная как его назвать, постеснялась сказать доброе «дедушка» и остановилась на формальном «мужчина».

В магазине было пусто, и она могла разговаривать со стариком, не покрикивая, не злясь на его медлительность. Дед не привык торопиться, и когда его подгоняли, обязательно что-нибудь ронял. Когда уверенно и быстро найти под ногами потерянный предмет не удавалось – начиналось кряхтение и возня, движения становились резкими, рука плясала по полу в поисках выпавших ключей или рассыпавшейся мелочи… Но сейчас, в это тихое теплое апрельское утро, в его движениях были спокойствие и неспешность.

На резиновой ленте, по которой, если нажать на педаль, подтягивается к кассиру разнообразная снедь, в этот раз лежали пакет гречневой крупы и рулон туалетной бумаги.

«Двадцать один, ноль-ноль» – сказала девочка с воображаемыми ямочками на щеках.

Кулак, с уверенно зажатой в нем двадцаткой, лег на кассу.

«Еще гривна!» – добавила она.

Дед потянулся рукой в карман штанов и вытащил пригоршню монет – высыпав мелочь на ладонь, он стал медлительно перебирать их.

«Пятак в карман положи – ветром не унесет» – говорила ему бабушка, когда он был еще мальчишкой.

«Ваня, ведро не упусти. Поднимай помалу, на себя не рви! Голову убери! Ваня, голову убери!!! Оно как даст сейчас! Ваня, ну что ты вечно ходишь, как пальцы растерямши?!»

У старика были большие, с длинными пальцами, руки.

Девушка взглянула на них с удивлением: «Клешнищи. Как он ими орудует?

«Мужчина, быстрее, пожалуйста!» – сказала вдруг она.

Могла бы, кстати, не торопиться, не повышать голос, но сказала свое «быстрее, пожалуйста!» таким тоном, словно за этим покупателем выстроились в ряд десятка полтора переминавшихся с ноги на ногу, спешащих, буравящих ее взглядом исподлобья покупателей.

В голове у продавщицы уже крутилось привычное: “проходим, проходим, в проходе не стоим”…

В магазине дед был один.

Он положил пакет с крупой под мышку, зажав его так, что тот почти скрылся из виду в складках старого пиджака.

Туалетную бумагу взял в левую пятерню, чтобы правая рука оказалась совершенно свободна.

Расплатившись, вышел из магазина и пошел в сторону дома.

Ходил дед без палки, но если спросить у него, как он ориентировался в пространстве, то вряд ли смог бы вразумительно ответить на этот вопрос.

Старик видел контуры зданий, все преграды, движущиеся и статичные, возникавшие у него на контровом свете. Предметы, находившиеся в тени, почти не различал.

С утра очертания предметов читались лучше, но к обеду глаза совсем затуманивались и дед с трудом отличал машину от ларька, а большой грузовик от здания.

Сейчас он шел через дворы проверенным маршрутом.

В тени дома – сквозной проход. Тут скользко. Рукой за стену. Этот кирпич моложе. Строили, когда Манька уже ходила в школу. А Манька еще та была босячка – сама бегала на стройку. Они там играли в прятки, квача, во что-то еще…

Один соседский мальчик тогда прыгал по сваям. Сколько крови… А ты-то помнишь этого мальчишку? Белобрысый такой. Кровь была по всей    площадке. Такой маленький – и столько крови. Я вообще-то был рад, что ты бегала смотреть. Впервые увидела кровь… и как бывает по-настоящему больно.

Может, это даже хорошо… Воспитывает сострадание…

Тепло сегодня.

Много солнца и ветер.

Весенний ветер, который кому-то казался досадной помехой, а кому-то – целым катаклизмом. Этот ветер нравился деду. Странно, но он как будто помогал ему видеть.

«Маня, как там Маня?» – гадал дед.

Когда внучка была у него в последний раз, рассказывала, что на работе все хорошо. А как хорошо? Что хорошо?

И почему она никак замуж не выйдет? Двадцать четыре года уже… А я хочу погулять с правнуком.

Куда ты пойдешь гулять, старый дурак?  Это ты хочешь, чтоб с тобой погулял внук…

Дед был Тверской, его в войну сюда занесло – на юга.

Остался, женился, закончил институт.

Жена умерла, есть дочка, есть внучка, а правнуков нет.

Головлев. А еще Головлев…

Дед подошел к подъезду.

Кто-то перед ним открывал дверь. Судя по звуку шагов – мужчина.

«Сына, слышишь? Открой, подержи немного. От спасибо. От спасибо. А который час? У меня будильник сломался. Мне дочка приносила такой, что кнопку там нажимаешь – и он говорит который час. Батарейка села или что.

Надо пойти купить. А какая там батарейка? Чччччерт ее знает» – разговаривал дед, доставая свободной правой рукой из кармана пластмассовые наручные часы, сами называвшие время.

«Купим. Купим батарейку, сына…» – продолжал он, пока сосед придерживал дверь, впуская деда в темноту подъезда.

«Маня позвонит – попрошу привезти. Только бы ей напомнить, чтоб не забыла…»

Дед стоял в темном подъезде, и по мере того, как ослаблял нажим, тяжелая дверь на пружине закрывалась перед ним.

«Может, сегодня позвонит Маня?» – подумал дед. А может – не позвонит. Если не позвонит и не заедет… Он мог бы и сам позвонить внучке, но все эти мобильные телефоны, индексы, «абонент вне зоны…».  Так зачем звонить без нужды?

«А все-таки, что делать, если Маня не позвонит?»

По улице, через три перекрестка, прогрохотал трамвай. Дед повернул ухо в сторону шума.

Поехать, что ли, покататься?

Улыбнувшись, он толкнул дверь и вышел на свежий воздух. Выйдя на свет, подумал, что надо бы занести домой покупки.

Но было уже поздно – он шагал в сторону от дома в направлении улицы, по которой прошел трамвай.

Ветер из-за угла. В лицо плеснуло запахом соседнего двора. Ветер вырвался из-за дома – значит, он вышел на открытое пространство.

Сейчас направо, потом мимо всех четырех подъездов, дальше налево – и вот он уже на широкой улице с трамваем, киосками и выбоинами, размером с мелкие воронки.

По уханью старых грузовиков (точно также они громыхали и в его первый приезд в Киев после войны) старик понял, что он у проезжей части.

Еще полвека назад здесь была грунтовка, по которой ЗИЛы, уже тогда казавшиеся изношенными, возили щебень и песок для стройки. Похоже, на всех дорогах, где когда-либо проезжал автомобиль ЗИЛ, сколько не меняй  асфальт, выбоины останутся навсегда.

Приближался трамвай. Дед по звуку понял – не его. Этот был легкий, пустой. Шел быстро, без остановки, дребезжа всеми деталями – видно, в депо.

Было еще не очень людно – до обеденного перерыва оставалось часа два, конторщики и клерки только присели к столам, где, вперившись в экраны, приняли позы прихожан церкви Электронного Бога Информации, а их начальники – позы жрецов этого бога.

Пусто. Тихо. Тепло.

Солнце было щедрым в то утро и не верилось, что еще вчера было холодно, как в феврале.

Вдруг наползла туча и дед поежился. Втянув голову в плечи, он крепче прижал к себе пакет крупы, и пошел в сторону остановки.

Туда уже подходил новый трамвай: полный, тяжелый, пришедший как раз вовремя, чтобы забрать старика с холодного воздуха.

«Мань, а ты там тепло оделась сегодня?

Ты, там, не переодевайся еще в летнее, ладно? Помнишь, мы тебе покупали такое пальто с широкими рукавами, чтоб продевать руку в руку, как в муфте?

Оно тебе не нравилось, но зато очень теплое.»

Кто-то обогнал деда, зацепил плечом выпяченный локоть, под которым старик держал крупу.

Старый трамвай ждал деда – вагоновожатая смотрела на него через зеркало заднего вида. Было утро, но уже не час пик, и дорожное движение еще не успело превратить человека в бездушную машину.

Трамвай и сам был как живой. Тяжелый, грубый корпус, будто изрытая оспинами, напудренная кожа старой ведьмы под марафетом. Говорят, такая кожа бывает у старух, сдающих свои тела в аренду в жарких тропиках; там, где еще помнят болезни, разъедавшие кожу, и где рынок услуг так мал, что на одной улице можно взять королеву, а через сто метров – ее бабушку, сморщенную и припудренную, как круасан. Кто-то из фронтовых друзей рассказывал ему об этом. Но только видел ли он их сам, или читал про них в книжках, дед уже не помнил.

Подойдя к трамваю, он застыл у задней двери.

Дверь, заевшая и отказывавшаяся выпускать парня с рюкзаком и вслед за ним двух школьниц, опаздывающих на уроки, неожиданно поддалась.

Дед приготовился к наступлению: поставил левую ногу на ступеньку, перенес центр тяжести на опорную – правую. Слегка качнулся вперед, еще раз поправил ступню, опиравшуюся на землю (так, чтоб наверняка), набрал в легкие воздуха и сделал рывок.

За секунды до того, как вагоновожатая дала звонок об отправлении дед уже стоял обеими ногами на первой ступеньке вагона. Звонок – и он в салоне. Спокойный, сильный, довольный результатом.

Вот он, Ваня! Стоит, широко расставив ноги, а трамвай покачивается влево-вправо, влево-вправо.

Жалко правнука нет, чтоб посмотрел, что дед еще все может сам. Хоть и не видит почти ничего, а уверенно садиться в трамвай, без посторонней помощи может подняться по крутым, высоким ступенькам.

Если бы только Манька оказалась тут. Сидела бы, глядя в окно, вдруг перевела взгляд на пассажиров и увидела ЕГО.

Дед улыбнулся этой мысли.

А потом подумал:

«Я строил коммунизм. Я стрелял. Строил коммунизм. И стрелял. И строил.

Что? Что? Я не слышу, сына… сына, что ты говоришь?

Я.

О.

Извиняюсь. Да, у меня участника…

С наштупающим» – напоследок прошамкал дед.

На днях ветераны пойдут по трамвайному вагону трусить орденами. Только настоящих ветеранов давно не увидишь в трамвайных вагонах – только десяток гэбистов и тыловых крыс. Дед знал в лицо всех фронтовиков города, и еще задолго до того, как лишился зрения, видел последнего из тех, кто еще мог самостоятельно войти в вагон.

Манька, а у меня ведь не было лучшего в жизни времени, чем война. Я когда был на войне, я только тогда и жил…

А какой немцы делали шнапс! А какие глазные протезы!

Один глаз у деда был настоящий, а второй – фарфоровый, который выглядел лучше, чем настоящий.

Только немцы умели делать такие – ему в медсанбате части сразу три выписали по блату. Там любили Ваню Головлева – самого молодого, а уже получившего медаль «За отвагу»; бравшего Киев и выжившего под Киевом… и только под Берлином получившего ранение, из-за которого пришлось оставить мечты – с танка пересесть сразу на паровоз, и вместо этого идти в техникум, а потом в институт…

Но зато у меня глаз был – загляденье! Твоя бабушка, Маня, пока я ей не сказал, так и не знала, что у меня один глаз вставной… Пока в стакане ночью не увидела. Ох и крику-то было…

В медсанбате говорили: по очереди глаза носи – медленней сносятся.

А был там один мудак – так ему только один и поставили и запаски не дали. Он хам был, что его жаловать? Глаз сотрется, будет советские донашивать. Белого фаянса… «Красный фарфорист»!

А что может быть хуже, чем на старости лет менять глазной протез…

“Садитесь, дедушка!” – кто-то сзади и слева прервал ход его мыслей.

Цель на семь часов.

Но не…

Не.

Не пойду.

Постою.

С высоко поднятой головой дед осматривал окрестности. Конечно, он не мог видеть, кто сидит вокруг. Но наверняка там есть женщины. А он, как старый офицер на плацу, должен держаться уверенно и спокойно. Ты стоишь с высоко поднятой головой, и пусть у тебя хоть два фарфоровых глаза и костыль в придачу – никому не придет в голову смотреть на тебя, как на дряхлого старика.

“Ай, Манька” – с любовью подумал дед. “Наверное, в конторе своей сейчас”.

Вагон дернуло и старика качнуло крепче обычного.

”О-ё-йт” – мысленно выругался он, пока летел спиной куда-то назад и вправо. Хорошо, что не затылком и не копчиком – лопаткой врезался в угол твердого сидения. Левая рука так и сжимала рулон с бумагой, а вот пакет с крупой шмякнулся о пол, и с шипением разошелся по швам.

“Пошла крупа…” – с грустью подумал дед, пока чьи-то руки поднимали его и все-таки сажали на нагретое место.

Разочарованный, злой на самого себя, дед моргал одним, вдруг заслезившимся  глазом. Но никто, к счастью, ничего не заметил.

Только бы внучка не видела. Да и откуда ей тут взяться? Она ж никогда не ездит этим маршрутом.

Машка в конторе работает, а может уже и вышла на минутку покурить на балкон… И тут стоит она, курит, и видит, как дед ее идет! Интересно, есть у них там балкон?

Ветер уже уносил облако, закрывшее солнце, и через несколько секунд темно- серое, блеклое пятно перед глазами старика станет розовато-лиловым – таким он видел солнечный день. И если все, смотревшие в окно этого трамвая, невольно вглядывались в небо, мысленно считая секунды или загибая пальцы в ожидании, когда же уйдет туча, то дед все еще сидел молча, уставившись перед собой. Для него, в отличие от других, с нетерпением глядевших на небо, не было предвкушения солнца – было только само солнце.

И вот оно вышло.

По спине, по кончикам пальцев пробежала дрожь. И в ту же минуту – розовое!

Старик поднял голову и повернул лицо к свету.

Красный, пошарпанный, замазанный масляной краской, несся трамвай по улице.

И тут выглядывает солнце! Его видят и чувствуют все – сгорбленные прохожие, вагоновожатая в тяжелых, расстегнутых до щиколоток сапогах, слепой с одним красивым, а вторым настоящим глазом.

А на улице люди, секунду назад еще кутавшиеся в плащи, шагают, распрямив плечи, разинув в улыбках рты и опрометчиво распахнувшись.

И вдруг подул ветер и поднял с дороги зимнюю пыль – в ней была соль и мелкая, сточенная мокрым снегом и колесами машин асфальтовая крошка.

Какой-то прохожий закрыл глаза, сжал губы и отвернулся. “Еще рано, рано нараспашку” с досадой подумал он, и пошел боком, как краб, плясать между несущимися под порывом ветра кульками и обрывками газет. Но через мгновение снова тихо, и снова солнце, и снова, забыв о предосторожностях, тот же прохожий шагает вперед, выпятив грудь.

Дед вытянул свои длинные ноги вперед и зевнул.

Его тусклый, с нечеткими силуэтами мир опять наполнился светом и тенью. На контровом он видел две стоящие фигуры пассажиров, (из тех юных гордецов, что никогда не садятся в общественном транспорте); видел, как мелькают за окном тополя вперемешку с фонарными столбами – значит, выехали на аллею.

Нижний вал, Верхний вал.

Манька. Где-то тут ее офис. Она говорила, что работает рядом со старой телевизионной вышкой. А ну-ка найду!

Что ты тут найдешь, старый хрыч… Старый хрен. Старый ху… Нет, найду!

В голове у деда проснулся маленький черт. Недаром его жена до конца своих дней выглядывала по вечерам из окна – когда же придет, старый гуляка?

Тогда, когда он еще видел, лет 7-10 назад, он любил ходить в парк. С молодежью разговаривал.

А если уж совсем откровенно, так он еще онанизмом занимался лет до 75. Конечно, интеллигентно, дома, как приличный человек. Но вот такой, чтоб вы знали, был дед!

И сейчас в голове у старика опять проснулся маленький бес, вечно подзуживавший его на всякие выходки.

«Надо выйти сейчас, и свернуть направо…» – зудел черт ему в ухо.

Прямо как тогда, в 1945, на берлинщине…

Тогда, шестьдесят лет назад, под Гогенштейном он пил из стеклянных бутылок шнапс… было дело… с Агной, в комнате, где часы с боем.

Он тогда был еще с двумя глазами – глаз он потеряет через неделю, в четверг, когда его вынесет осколочным ранением вместе с кусочком височной кости. А пока, – совсем еще молодой, статный, сам похожий на арийца, – получил в качестве трофея лучшую фроляйн в том маленьком городке.

Фроляйн эта давала ему сама, и по-всякому, и сама просила по-всякому. Ух ты, какая!..

Так вот, когда в тот вечер он был с Агной, его взвод погнался врассыпную за всеми бабами этого городка. Ребята вскрыли погребок пивной, и первыми в дивизии праздновали победу…

И первой же погибла вся их рота, кроме Вани Головлева, но не в боях за Берлин, а от отравленного шнапса за два дня до начала штурма.

Именно в тот день Ванин бес (или это был ангел хранитель?) зудел у него над ухом: войди-ка в этот дом, даром что пусто, даром, что свет не горит… а вдруг?

И правда, там была Агна…

Последняя баба, на которой я… двумя глазами… – улыбнулся дед.

Вот и сегодня бес выбрался из норы, поднял голову, протер залипшие глазенки и затопал ножками.

«Пошли, Ваня, пошли. Собирайся. С вещами на выход».

Трамвай затормозил.

Самое время.

Старик поднялся и послушно пошел к двери. Вагон дернуло и дед, решивший в этот раз не рисковать, схватился рукой за поручень.

Сошел.

Море света.

Солнца было так много, что все на улице жмурились и отводили глаза.

Он один стоял посреди улицы, вращая головой, как танк башней, в поисках мишени.

Тут уже совсем другая жизнь, не то, что у него в районе. Последний раз он был здесь года три назад. Тогда и видел гораздо лучше, и с легкостью находил дорогу.

Вспомнил, что двигаться нужно параллельно рельсам по  ходу трамвая, а потом на первом перекрестке свернуть направо, вглубь района.

Дед шел по тротуару, когда слева от него задребезжал звонок – трамвай набирал скорость. Значит, правильно идет…

Сколько еще? Сто метров? Двести?

Он понимал, что даже если угадает здание с конторой, где работает внучка – саму контору ему точно не найти.

Единственная надежда на то, что она выйдет на улицу или, просто выглянув из окна, заметит его.

Перед следующим перекрестком старик остановился. Вроде бы сейчас направо – а, может, и нет… Как-то слишком шумно тут.

Перекрестку, на котором он стоял, давно уже некуда было разрастаться, но кровяное давление в городе повышалось с каждым днем, каждый капиляр стремился стать артерией. Серебристые шарики колес катились взад-вперед, стены домов трескались и темнели. Город гудел. Давление росло.

У деда начинала болеть голова.

Ну и перекресток! Может, тут направо? Что там было, дай-ка вспомню… А ничего там не было. Нет, погоди, был какой-то ларек, какая-то подворотня, а оттуда уже вход в подъезд. На таких подворотнях писали когда-то: «берегись автомобиля». А что сейчас писать? Чего тут беречься, когда эти автомобили уже на тротуарах?

Справа ударил по локтю невесть откуда выскочивший велосипедист.

«Уйди, старый мудак!»

«А куда ты, сам, прешь!?»

Дед инстинктивно втянул живот, будто это не руль велосипеда, а штык или еще черт знает что.

«Дурррак, ..ядь!» – раскатисто закричал дед, но велосипедист уже был метрах в пятидесяти, проскочив через просвет в череде припаркованных авто (там рядом была не то резиденция американского посла, не то испанское посольство, не то ресторан  влиятельного владельца, установившего у входа в свое заведение знак: «парковка запрещена кроме автомобилей Министерства внутренних дел»).

После этого пустячного столкновения старик на секунду потерял ориентир. Теперь он снова вертел головой, как танк, которому заклинило колесо.

Если он сейчас на самой обочине, то даже пара шагов могут доставить ему, водителю и медикам немало хлопот. Куда идти дальше? Вперед? А куда это – вперед?

На знакомых улицах он знал число шагов от дома до магазина или сберкассы. Здесь же он мог видеть силуэты благодаря яркому солнцу, но в этот раз оно, как назло, снова скрылось за тучами. Для старика, зрение которого ухудшалось в послеобеденные часы, вокруг стало еще темнее… Собирался дождь.

Ваня вспомнил как когда-то, много лет назад, он в похожую погоду собирался на пляж.

В пять минут погода переменилась, и он шел через темно-серую, тяжелую пелену. Прятаться не имело смысла. Сигареты промокли все до одной. Только остановившись под мостом, он нашел в углу пачки одну промокшую не так безнадежно, как остальные.

Тогда у него была бензиновая латунная зажигалка из крупнокалиберного патрона. После десятой попытки кремень выжег искру, он поднес влажную сигарету к огню и затянулся…

Ваня вспомнил ощущение той минуты, и ему захотелось сейчас курить, как никогда… Так, как хотелось курить перед атакой.

И хоть сигаретный дым давно уже был ему заказан, он знал, что сегодня обязательно выкурит сигарету.

Старик улыбнулся.

Попросить сигарету – это же не спрашивать дорогу! Сигареты он мог забыть дома, но кому признаешься, что оставил где-то глаза?

Дед принюхался. Сначала нужного запаха не было – был только запах машин, тяжелый, густой выхлоп дизеля, и еще пережженного жира из ларька с закусками и пивом.

Нужный запах пришел вместе с компанией, громко стучавшей каблуками по асфальту. Их было человек пять-шесть, они смеялись и шагали куда-то уверенной походкой.

Проголодавшиеся конторские работники шли на кормежку и водопой.

“Ребята! Ребята!” – сказал дед, обращаясь в сторону запаха. “Ребята, можно сигарету?” – спросил он.

Один из них остановился, к деду потянулась рука с открытой пачкой.

Дед не видел руки. Слишком тонкая рука, чтобы рассмотреть ее.

“Да он не видит ничего” – сказал кто-то.

“Достань сигарету, вставь ему в зубы” – прокричал другой, отошедший шагов на десять.

Сигарета неожиданно оказалась на нижней губе, чья-то рука подносила огонь. Пламя газовой зажигалки легко гасло от ветра, и прохожий прикрыл его ладонью. “Сюда, сюда, старый…” – грубо, но снисходительно говорил он.

“Вот так, вот так… о!..”

Дед задымил, и в благодарность махнул рукой, стукнув нечаянно подателя сигареты по руке, державшей пачку.

“Деда!?.. Ты куришь?!..” – рассмеялся где-то рядом женский голос.

Компания отправилась восвояси, а дед застыл, с наслаждением затягиваясь, не отводя руку с сигаретой далеко ото рта – чтоб не пропустить ни одного глотка бесценного дыма.

И в эти самые минуты солнце снова выглянуло из-за туч.

С каждым глотком он чувствовал, как что-то у него в голове меняется, искажаясь, ускоряясь, будто вращается над головой огромный вентилятор и тебя уносит туда, вверх, к лопастям… Старик не противился этому состоянию – напротив, с интересом наблюдал за собой словно со стороны. Что произойдет дальше, плохое или хорошее, он не знал, но и сопротивляться, бороться с происходящим у него не было ни сил, ни желания.

Сигарета таяла с каждой затяжкой – так жадно он курил. Еще две затяжки, еще одна… Как перед атакой. Еще пять секунд, еще три…

Дед докурил бычок.

Опьяненный сигаретой, на секунду зажмурился, и пятна света, которые он мог различать и благодаря им угадывать ландшафт, скрылись из виду.

Открыв свой единственный глаз, он вдруг почувствовал, что заблудился.

Не то, чтобы пять минут назад он твердо знал, в каком направлении идти, просто теперь он неожиданно для себя понял, что не имеет малейшего представления как и куда двигаться дальше.

Пока он курил, ему было легко и хорошо. Он как будто почувствовал себя нараспашку, легким, слегка пьяным.

Теперь все было по-другому.

Вместо минутной легкости пришла растерянность. Дед крутил головой по сторонам, пытаясь встряхнуться, вернуть это состояние уверенности и спокойствия, неожиданно покинувшее его – но ничего не получалось.

Сначала он вроде бы пошел в правильном направлении – никто не сигналил ему, никто не шарахался в сторону. Вот только он забыл, с какой стороны должно быть солнце – слева или справа. Он не был даже уверен теперь, правильно ли выбрал направление с самого начала. Если бы только знать адрес…

Всегда думаешь: в следующий раз запомню. В следующий раз запишу, а потом посмотрю на запись по дороге домой и запомню уже навсегда.

В следующий раз…

Но он не записал и не запомнил, а как теперь искать?

Старик остановился возле какого-то пешеходного перехода. Или это была дорога, которую он только что переходил?

Этого Ваня не знал.

Ваня ничего уже не знал…

«Деда!» – услышал голос откуда-то со спины, кажется с другой стороны улицы.

Ваня застыл, словно прирос к асфальту.

Маня.

Маня, еханый бабай.

Манька!

Шла себе по улице куда-то.

Маленькая моя…

«Де-да!»

Голос – совсем девичий. Даже не девичий – какой-то девчоночий…

«Де-а-да!» – продолжал голос.

Так зовут под окном, когда просят что-то выбросить  – ключи или джемпер, забытый впопыхах. И хотя дед знал уже, что зовет не Маня, он стоял так же, повернув голову в направлении звука, боясь потерять его источник. Этот голос на какие-то несколько секунд показавшийся ему голосом внучки, сейчас был единственным звуком, привязывавшим его к реальности.

Кто-то, видимо, появился в окне, и девочка что-то еще там прокричала, но старик уже не разобрал слов.

Куда он шел сейчас? Зрение окончательно отказывалось служить ему.

И шел ли он вообще, или?..

Надо лечь – вдруг подумал Ваня.

Надо просто лечь, и чтоб холодное и мягкое под голову… Теперь он видел  себя маленьким, и его бабушка наклонилась к нему и вытирала что-то у него со лба.

«Ваня! Я же говорила, Ваня! Убери голову от колодца! Нет – руки свои раскорячил и смотрит! Тысячу раз говорила – убери лоб!»

А он лежал на траве, прохладной, свежей весенней траве, и смотрел в небо. И иногда перед глазами появлялось взволнованное лицо бабушки, и мокрый красный платок, которым она зачем-то протирала ему лоб.

Потом были голоса.

Деда…

Деда… что ты тут делаешь?

Я гуляю Маня!

Почему ты тут гуляешь?

А я катался на трамвае, за гречкой ходил.

И гречку где дел? Где дел? Что ты врешь, ты ни за какой гречкой не ходил, ты зачем так далеко от дома ходил? От, брехло, жеж… Тебе что-то купить?

Не, Мань, ничего не надо.

Может, нужно вызвать скорую?

Посмотрите на зрачки! Да какой, у него один глаз того. Дед, сколько пальцев?

О, бля, все… Давай, карету вызываем…

А потом его везли куда-то, что-то текло по ногам, что-то капали в вену,..

Когда старик очнулся, он был дома. Дед знал точно, что это дом, потому что услышал, как скрипучий молоточек его старинных часов (жена так и не узнала, почему он купил эти часы с боем, отбивавшие каждый час и еще по одному удару каждые полчаса; такие же точно часы, как были в доме у той гретхен!) ударил по железной пластине.

Он слышал, как внучка ставит чайник на чугунную решетку газовой плиты.

Маня.

«Клац-клац-клац» – зажигает горелку электрическим прикуривателем.

«Шшуууу» – загудела под чайником комфорка.

Маня…

Дед лежал у себя на кровати и слушал, как шумит вода, как стучат по полу в кухне легкие ботиночки.

Странно, но он даже не думал о том, как хорошо, что Маня тут, и что он не один, и что теперь кто-то есть, с кем можно поговорить. Он думал о том, что он ей расскажет?

Ваня лежал и напрягался, как юноша, который не знает о чем говорить с девушкой.

«Вот» – подумал дед. «Расскажу, что соседи переехали, и, по-моему, это те самые, Домбруговы… Или как их там? Те, у которых мальчишка был, тоже за Маней бегал. А как, бишь, этого звали? Паренек к ней ходил? Как его? Колька?”

Дед ничего не помнил из случившегося после того, как позволил себе закрыть глаза и лечь на тротуар. Ему казалось, что он только что вернулся с улицы, и, наверное, прилег, а тут, каким-то чудом – Маня.

«Слышь, Мань!» – крикнул он в сторону кухни, чайника и звука внучкиных ботинок. «А когда ты пришла? Я что-то не слышал. Я спал, наверное… А ты знаешь, я сегодня к тебе ходил – до самой твоей конторы дошел…

Но тебя не было, не знаю. А потом, наверное, прилег и не слышал, как ты звонила…»

Внучка, вошедшая в комнату, ничего не сказала, только обняла деда и уткнулась лицом ему в шею.

Ты чего? Ты чего? Чего это ты? – дед гладил ее рукой по затылку.

И вдруг Ваня почувствовал, как шея у него становится мокрой и горячей.

Что-то случилось у Маньки – это ясно.

Но он был тут. Он не даст ее в обиду.

Никто ее теперь не обидит. Пусть только попробует.

Ваня обнял внучку, плакавшую навзрыд.

Что случилось у тебя, Мань? Тебя обижает этот твой, как его, Лешка?

Засранец, бля. От засранец…

Мань, приведи его, я с ним поговорю. Я ему расскажу, как Головлевых обижать.

А Манька только плакала и бормотала:

«…дедушка… дедушка… дедушка мой родной!»

Манька…

Так и есть.

Обижает ее, засранец…

Но видишь – думал дед – внучка-то ко мне пришла поговорить.

Не к матери своей – что с ней разговаривать? И не к отцу, шалопаю, который десять лет уже в семье не живет. К нему пришла, к деду!

Сама пришла – поплакать, посоветоваться.

Значит, Ваня Головлев еще годен на что-то!..

И в эту минуту, как ни горько ему было за внучку, Ваня Головлев был счастлив.

Он снова был сильным.

текст: Алексей Бобровников, рисунок — Леван Сонгулашвили

Я тогда подумал: «как прав этот старик! Да будут прокляты эти рождественские сказки и вместе с ними глупые сентиментальные иллюзии, которые селятся в душах и с таким трудом оттуда потом выписываются (как почечные камни, ей-богу, да и выходят тем же путем).

С этим ощущением жил и я какое-то время, а именно – до вчерашнего вечера, пока не стал готовить салат с помидорами, зеленью и базиликом, да еще вдоволь сметаны и соли, чтобы начинка пустила ароматный сок, утекла на дно, и не нужно было уже к моему салату ни вина, ни чаю, ни кумысу.

Пока готовилось блюдо и помидоры еще пахли садом, я думать не думал о «марсианском шелке». Вспомнил о нем, когда пришло время мыть посуду.

Ты тогда сказала: «Я помою посуду, давай!»

И тут случилось что-то очень странное. Вместо того, чтобы отдать тебе тарелки и ознаменовать окончание трапезы справедливым разделением труда, я произнес не раздумывая: «Я сам!»

И в эту секунду целая скатерть из марсианского шелка накрыла стол, устеленный до этого старой газетой. Давно я этот шелк не доставал – думал, весь уже разошелся на подарочные бандероли и носовые платки. Да что там «давно не доставал»… разве это я его достал?..

Вот так дела – отборный марсианский шелк как по мановению волшебной палочки появляется на столе у заслуженного борца с иллюзиями! А ведь еще несколькими днями ранее я всерьез думал: «довольно волшебства. Нет и не было никогда Кая и Герды, а песок в глазах – это не зеркало злого тролля,.. это просто песок. Так что не рассказывайте рождественских сказок, не стелите мне больше марсианский шелк!»

Мягкий и прозрачный, как дымка, этот шелк прядут миллионы тутовых шелкопрядов с далекой красной планеты. И никто не знает, как он попадает сюда. Странное дело – его не сделаешь сам и не запасешься впрок.

Только время от времени кто-то достает моток и отмеряет кусок – от щедрот его тутового высокопреосвященства.

Марсианские шелкопряды очень старательны и шелк на этот раз получился удивительно мягким – я сам чуть не поскользнулся на нем, стараясь удержать равновесие. Где уж тебе было устоять!

Как я тогда позавидовал тебе, сидящей за столом с локотками на дымчатой розовой скатерти там, где только что была газета. Хорошо, когда стелят марсианский шелк! Здорово, что на Марсе есть еще резервация тутовых шелкопрядов!

И тут же вспомнилось еще… Говорил мне старый армянин: «Знаешь, сыночка, какое самое страшное падение я пережил? Я мальчишкой когда-то очень больно упал с тутового дерева. А других падений не ищи в моей жизни – их там нет!»

И в этот момент все вдруг стало понятным!

Тутовый шелкопряд, если больно стукнуть его о землю (а когда пацаном, сидя на дереве, хватаешь ртом спелые ягоды – не очень-то церемонишься с гусеницами, ползающими рядом) …Так вот, душа этого, ударенного о землю шелкопряда, и есть тот самый марсианский шелкопряд. Она плетет свой красный шелк на далекой планете, пока мальчишки и девчонки, наевшись вдоволь сладкого, бегут по залитой солнцем тропинке домой. Им радостно и хорошо; у них черные, вымазанные шелковичными ягодами рты.

Они еще не знают, что пройдет немного времени и незримая рука завернет их в прозрачные красные ткани и будет им светло и мягко, а порою – скользко и туго. По-разному будет…

Вот тебе и рождественская сказка… летом!

Это как подснежники в сочельник,

как клубника на крещение,

как гром среди ясного неба,

как… марсианский шелк на нашем столе!

текст: Алексей Бобровников

]]> http://chtivo.org/archives/679/feed 0