Вони завжди однакові. Мої двійники.  Anything Goes. Фіцжеральд у навушниках. Сінатра з колонок. Амман чи Афіни. Сантьяго чи Сайгон. Відень чи Віндхук.

Сьогодні нам сумно і ми слухаємо вітер.  Сьогодні нам весело і ми споглядаємо за землетрусом на небі.  Сьогодні ми скаржимося на уряди, цинізм і байдужість. Сьогодні  ми байдужі, цинічні і не проти попрацювати на уряд. Ми хочемо втекти, але вже не до Індії, бо до неї утікали ті, хто були до нас. Ми хочемо в Гренландію, бо в Ісландію хотіли ті , хто були після тих, хто хотів до Індії.

Десь там глибоко ми відчуваємо, що мали б пережите щось справжнє, але ми знаємо, що більше не вміємо відчувати. Ми вуайєристи-ексгібіціоністи. Ми  піддивляємося, слідкуємо одне за одним і заздримо, заздримо, заздримо. Ми тішимося від сумних пісень виставлених на показ і безнадійно сподіваємося, що це знак, символ. Але символи перестали існувати відколи стали символами символів.

Робити ще щось окрім того, щоб підглядати, виставляти себе на показ, слідкувати,  і заздрити ми більше не наважуємося. Ми не наважуємося віддаватися і віддавати,  забирати і вчасно забиратися геть,  повертати і повертатися, не наважуємося зраджувати собі і просто зраджувати.

Ми могли б оголосити себе черговим втраченим поколінням, але в тому то й річ, що ми нічого не втратили, і нам і втрачати немає чого. Ми покоління без чоловіків, покоління без жінок, покоління аватарів. Хоча все ще залишається  можливість взяти квиток на завтра й сказати «Доброго ранку». Та ми  більше не наважуємося приїжджати без попереджень, коли є так багато можливостей попередити.

Ми — покоління вуайєристів-ексгібіціонтістів,  із тих слабких, котрих слабкість перестала  робити сильнішими. Максимум, що ми можемо – жити на показ і підглядати і  не наважуватися. Не наважуватися віддаватися і віддавати, забирати і вчасно забиратися геть,  повертати і повертатися, зраджувати себе і просто зраджувати. Особливо, коли ще не народжені відчуття вже роз‘їли мегабайти і вічна можливість доступу, постійна можливість завжди мати можливість зробити будь що. І саме ця постійна можливість постійно мати можливість показує, що ми не спроможні ні на що не тому що це неможливо, а саме тому що тепер у нас завжди є можливість  зробити будь-що.

Тож ми сидимо і далі говоримо про Сайгон і Сантьяго, Амман і Афіни, Відень і Віндхук і сподіваємося ніколи там більше не опинитися, інакше доведеться віддавати й віддаватися, забирати і вчасно забиратися геть, повертати і повертатися, зраджувати собі  і просто зраджувати, щоб потім зрозуміти, що щось справжнє таки існувало і не було втраченим, аж доки ми його самі не втратили.

текст: Наталя Гуменюк

Однажды мы взяли машину на прокат и поехали.

Мы ехали долго,

Настолько долго, что начали ненавидеть друг друга.

Ты как-то вечером спросила меня:

«Как ты думаешь, мы останемся друзьями?»

Я посмотрела строго и сказала «нет».

А ты не удивилась -

Никто не удивился.

Это была другая страна -

Там жили наши детские мечты

И взрослые надежды.

Мы ехали в одной машине,

Но каждый путешествовал сам по себе.

Машина – это большой черный Форд на 8 человек

Наша маленькая компания удобно поместилась в нем.

Мы раскинулись на задних сидениях

Словно ящерицы в полуденный зной.

А водителя было почти не видать.

Вот такой у нас был большой автомобиль

Мы рассекали на нем по настоящему американскому хайвею -

Герои фильма, которые решили найти себя.

Я читала,

Кто-то смотрел карту,

Спал

Или просто глазел в окно -

Блаженное состояние пути.

Мы ехали через весь штат Калифорния,

А может Калифорния ехала сквозь нас,

А мы стояли на месте и смотрели кино о бескрайней Америке.

Нет, все было настолько реальным и логичным,

Что временами не верилось, что это происходит с нами

И от этого казалось, что вся эта ослепляющая реальность,

Добротно сделанная, с приправами для вкуса, кетчупом, кленовым сиропом и арахисовым маслом –

Личный заговор против каждого из нас.

Дорога пролегала через маленькие городки.

Мы селились в придорожные мотели.

В места, где дальнобойщики

Блаженно смывали пыль дороги.

В окна светили яркие неоновые вывески закусочных

Будто казино.

Консьерж спросил нас:

«Где это, Украина?»

Это был молодой индус,

Наверное, подменял отца,

И он, скорей всего, никогда не увидит эту страну своими глазами.

Ну и черт с ним, давайте же будем толерантными.

Украина прочно засела в наших сердцах и головах.

Отвлекаясь от видов за окном (неужели сам Дисней над ними работал?)

Мы то и дело возвращались к разговорам о своей стране

Где все по-другому

Говорили о журналистике и религиозности,

Правах геев и лесбиянок, об американской избирательной системе,

А Андрей мудро попивал виски из бутылочки из-под колы.

Апельсиновые поля –

Они начались задолго до того как мы их увидели.

Запах, дурманящий аромат апельсинового цвета,

Незаметно проник в наш большой черный корабль.

Мы недоумевали и наши рецепторы сходили с ума от красоты вкуса.

Увидели,

Остановились на обочине,

Начали жадно поднимать с земли созревшие плоды.

Какое неуважение к частной собственности!

Я раскинула руки и стала бегать

Между деревьями с ветвями, полными апельсинов.

И дышать, дышать ароматом рая –

Именно так должно пахнуть в раю.

Потом девочки отправились на поиски дамской комнаты

In the middle of nowhere.

Мы перешли хайвей,

Там было ранчо,

В нем наверняка жил бог – только боги могли дышать таким воздухом!

Дверь распахнулась

И белокурый, кареглазый Бог солнца и апельсинов встретил нас улыбкой:

— Вам куда?

—  Туда…

Он указал на дверь.

А вы верите в бога?

Здесь боги – Линкольн и Мартин Лютер Кинг,

Библия – декларация независимости

Религия – патриотизм и толерантность.

Они построили своими руками храмы – Белый дом и Капитолий,

И теперь устраивают там вечеринки.

Об этом вчера написали в Вашингтон пост

Настя бросила невзначай вопрос.

«А где американская мечта?

Ведь в Америке ее нет».

Встречайте – новый американский миф:

Суровая Американская Реальность.

Ею живут во всех Соединенных Штатах Америки,

А их 50,

Белые, китайцы, латино- и афро-американцы,

«бостонські українці».

Даже русские на Брайтон Бич.

«Так а что же с Американской мечтой?» –

Не унималась Настя.

Да что с ней – вся пошла на распродажу,

Как товар старого сезона

В другие страны.

Мы же любим скидки.

Разговоры в дороге – самое лучшее развлечение.

И мы говорили,

Слушали,

Подпевали Адель.

За окнами – исполосованное самолетами небо.

Вы ж не забыли, что самолеты оставляют за собой белый след

А то я забыла.

Напоследок мы взобрались на самые вершины Калифорнийских гор,

Отдохнули в дупле реликтового дерева,

Омылись брызгами водопадов и спустились по серпантину к океану.

Там косули косят косыми глазами,

Щиплят мирно на лужайке травку.

Древним секвойам нужен огонь, чтобы жить,

И нам тоже.

 текст: Татьяна Козак, рисунок: Rob Cubbon

«Тебе тепло?»

«Да…»

«И не надо мехов, не надо обогревателей УФО, растапливающих фургон, груженый обледенелыми телезвездами?»

«Фургона с телезвездами точно не надо» (смешок).

«Хорошо. Я отменю заказ»…

Оба смеются, стараясь не дышать, чтобы не нужно было снова искать соединения – уж очень хорошо все держится сейчас.

Он перестал смеяться первым, и с неожиданной яростью набросился на нее. Несколько укусов с ее стороны означали, что набросился он во время, в ту самую минуту, когда следовало, и что она оценила его понятливость и предупредительность.

«Хорошо! Как хорошо!» – резко, твердо, со знанием тела. Откуда? Ведь у них это только второй раз?..

«Ты – ДА?» – ему показалось, что можно уже поздравлять ее.

«Не-еет» – ответила женщина самодовольно.

Такая может укусить. Если вовремя не спрятать кадык, может вообще полгорла отгрызть.

Он обнял ее крепче, прижавшись незащищенной сонной артерией к ее плечу. Боксер назвал бы такое положение «клинчем».

Пауза.

Будем держаться друг друга пока не надоест.

Две минуты. Два дня…

Не продолжай, не надо загадывать. Загадывать и расспрашивать запрещено. Пора уже знать эти правила на зубок.

Это их второй раз. А что будет в пятый?

«Ничего» – на этот раз не вслух, но явственно в голове у него прозвучало это «ни-че-го».

Он вздрогнул.

«Холодно?» – спросила она участливо.

С такой нежностью спросила, что ему стало понятно – ей только что было по-настоящему хорошо.

Вот только она ни за что не признается в этом.

Пусть, мол, не расслабляется, пусть не думает, что меня так легко успокоить. И еще в этот момент он подумал: эта женщина может СЫГРАТЬ участие. Пусть неубедительно – но все же сыграть.

Актриса. Теперь он знал: им не быть вместе. Вообще-то он знал это уже вчера. И позавчера, когда они познакомились. Просто сейчас отчетливей, чем когда-бы то ни было…

Все это было внутри, а снаружи он стиснул ее в обьятиях.

Как бы благодарность за нежность.

Благодарность, как бы, за заботу.

За работу.

Как бы…

Хотел было похвалить ее, прибавив какой-то эпитет, но подумал, что это будет сентиментально и глупо. Они ведь едва знакомы…

«Расскажи о себе?» – вдруг попросила она.

«Начать со школы? С яслей? С детского сада?»

«Начинай с чего хочешь».

«Хорошо… Начну с Нади. Нам было по три года»

«Хм…»

«Первый этаж, дверь направо, на окнах литые решетки, с такими закругленными загогулинами, знаешь? Крашенные водоэмульсионкой. А на ней темно-синее пальтишко. Нет, даже фиолетовое»

«Рано ты начал. А дальше что?» – спрашивает она.

«Дальше была Йу. Ей было двенадцать, а мне шесть…»

«Нет шансов, да?»

«Да… Она уже занималась пением и у-шу. А я еще даже не начал мастурбировать. Кстати, она – сопрано… Катались на велосипеде. «Салют». Синий.

Он вспомнил, как однажды упал с велосипеда, а она это видела. И помогла ему.

«ОНА

ПОМОГЛА

МНЕ…» – думал он.

«А ведь это я всегда хотел помогать ей…»

Упав, сидел возле лужи и, пытаясь не плакать, глазел на отражавшееся в луже небо.

Наверное, тогда впервые и начал представлять…

Воображал, как научится всем этим у-шу и спасет ее. Вот как все будет: на нее нападут трое грабителей (непременно трое), а он разбросает их в стороны, будто длинные, засохшие ветки. Знаете, такие массивные, волочащиеся по земле с шелестящими прошлогодними листьями… Те, что поднимаешь с неожиданным усилием, и которые так приятно снова швырять – ведь никогда не знаешь, как далеко удасться добросить…

Он вздрогнул.

«Замерз?» – спросила женщина.

«Дрожишь. Мерзляк. Укройся».

Он дрожал. С чего бы это вдруг?

Перед глазами была картинка: осенний парк, катание.

Много желтого и красного наверху и по бокам. Под колесами шелестят сухие. Тихо. Где-то сквозь дым лает собака.

Она зовет его. Громко, высоко. Эхо. Он уже не смог бы воспроизвести в голове ее голос, но если бы услышал – непременно всколыхнуло бы.

Глаза закрыты. Крутятся педали.

Холодно. Высоко… Там, где он сейчас – слишком холодно и высоко, чтобы разговаривать…

Но женщина напротив донимает вопросами.

«Тебе что, холодно? Почему ты дрожишь? Что с тобой?»

Хотел было ответить: мне не холодно, потому что…

Потому что…

Его покоробило от мысли, что он может произнести это вслух. Такое пустое-пустое и вообще не адресованное ей.

«Мне не холодно, потому что…»

Запнулся и, не найдя слов, перешел на язык жестов.

У нее приятные внутренности. О чем тут говорить?

Хорошо, что не разводили мосты. Сейчас новое соединение далось бы с трудом, а так можно продолжать сколько угодно…

Теперь она молча глядит на него.

Хорошая женщина.

Может иногда помолчать.

Неплохая женщина.

Хорошо, что не нужно больше ничего говорить.

Не могу же я думать одно, а говорить другое. Я всегда был честен с ними. Никогда не врал ни одной. Говорить, и не думать – это не для меня.

Вот думать – и не говорить…

Сопрано. Синий «салют».

Как она там? Где она там?..

Год назад он узнал. Заехал в тот двор. Почти случайно. Ошивался под ее окнами. Двадцать лет ведь прошло…

Вдруг, случайно – знакомый.

Слово за слово. И, наконец, главное: «Как она?»

«А ты разве не знал? Два года как… Весь двор в шоке. Такая молодая. В этом году было бы сорок…»

Да. Да. Да…

Нет. Детей не было. Муж… Там теперь живут ЕГО родственники.

Господи.

«Нет. Собака? Какая собака?..»

Зачем он спросил про собаку?

Ах, да… у нее же был пес. Немецкая овчарка на строгом ошейнике.

«Акбар!.. ко мне!!!»

Высокий голос. Кому-то он мог бы показаться слишком… Вот это слово… Пронзительным.

Но только не для него.

Вдруг стало так холодно, что, казалось, застучат зубы.

Теперь ему казалось что он вспомнил в ней каждую ноту. Вспомнил даже то, чего никогда не знал.

И снова перед глазами этот подьезд, и так страшно потому что из него…

Волей не волей он на секунду представил себе то, чего не должен был представлять.

Бедная, бледная Йу…

А вот на этой фотографии она все еще в пионерском галстуке…  Он, полюбуйтесь, – уже выпускником детского сада.

А помнишь, ты передавала моей бабушке пирожки с вишнями?

Мне восемь – тебе четырнадцать. Двенадцать – восемнадцать. Сорок – тридцать четыре…

Помню, стоя там, среди рогатых троллейбусов, желтобоких такси и первых коммерческих ларьков ты зовешь меня с другой стороны улицы… Почему ты заметила меня? Почему зовешь?

Женщине напротив хотелось спросить «о чем ты думаешь?»

Очень хотелось спросить. Но она не спрашивала.

Умная женщина никогда не станет спрашивать: «о чем ты думаешь?»

Только садомазохистки и любительницы Достоевского могут задать этот, порою, кровавый вопрос.

Но если не дай бог он прозвучит – лучше спрячь глаза, проглоти ответ, даже если он размером с целый дом с подьездом и старой собакой, бегущей за велосипедом по лужам… Лающей на юбку, развивающуюся вслед…

“В конечном счете ты поймешь: все, что происходило с тобой, происходило между тобой и богом… И никогда не было отношений между тобой, и людьми”.

Кажется, так говорила мать Тереза.

Женщина напротив смотрела на него не отрываясь. Потом вздрогнула, наверное что-то почувствовав.

Хорошая женщина.

Хорошо, что пришла.

Потом они пили чай с крекерами и разговаривали.

Хороший маленький разговор (смолл ток, беседа ни о чем), а крекеры были соленые и он специально пересластил чай, чтобы захотелось сьесть много таких крекеров и заварить еще чаю, потому что одной кружки окажется мало…

И это был бы чудесный вечер, если бы она смогла сдержаться и не спросить все-таки мучившее ее: «о чем ты думал тогда?»..

А ведь мы все такие: только один умеет терпеть, другой же сдается на полпути. Сдается… и спрашивает.

И так что-то теплое заканчивается, и остается нетронутым так сладко задуманный горячий чай…

текст: Алексей Бобровников

рисунок: Леван Сонгулашвили

Сборник рассказов Алексея Бобровникова «Семь свиданий со смертью» можно купить здесь:

http://itunes.apple.com/us/book/sem-svidanij-so-smert-u/id506309872

http://www.amazon.com/dp/B007E9SMNW

Растрепанный блокнот и сайт телеканала, на котором я тогда работала, тоже не выдают.

Странно.

Ну почему я не помню – ни имени, ни фамилии? Я ведь видела их – большими буквами.

Закрываю глаза, пытаюсь представить.

Нет… Не вижу.

Ввожу в поисковик. Ключевые слова: «Вечный, огонь, герой СССР».

Ничего похожего. Никого…

Жаль.

Я не помню, как его зовут.  Признаться, и лица не помню. Но очень хорошо помню руки – большие старческие руки, которые сжимают за горло тщедушный букетик алых гвоздик.

Я ехала к нему на встречу без настроения, через силу.

Я вообще не люблю общаться со стариками, прошедшими войну.  Потому что они, как радио – что ни спроси, ведут свою передачу.  А мне это некогда. У меня работа: тема, задание, вечные огни не горят.

То есть горят, но не вечно – раз в год. 9-го мая. В остальное время – газ экономят.  Из соображений безопасности и, опять же, гражданского порядка.  А то зимой бомжи насмерть греются, летом – панки яичницу жарят…

А ветеранам обидно.

Для сюжета я искала такого ветерана, которому обиднее других.  Такого, чтоб героя – в орденах и медалях. Ну, и для пущей красоты – героя, который вечный огонь зажигал.

Нашла.

Жара и его брюзжащий голос по телефону: «Заберите меня от подъезда, я сам уже не доеду».

Забираем.

Здравствуйте!

Душно.

Он – в наглухо застегнутом кителе.

На груди – «звезда героя» страны, которой нет. Войны, которая была.

Едем к «Вечному огню». Самому большому, тому, что в парке Славы.

«Я нес факел…» – дребезжит  старик, опираясь на палку.

«Прекрасно, –  думаю я. – То, что нужно. Зря я заранее его невзлюбила. Молодец дед – по теме вещает!»

«Пройдитесь!» – командует оператор.

«А это обязательно?» – спрашивает герой.

«Нет, не нужно, –  говорю я. – Все в порядке. Сейчас мы отвезем Вас домой.»

«Скажите, а Вы могли бы… сделать мне одолжение?» – спрашивает дед, глядя мне прямо в глаза.

«Да?» – напрягаюсь я.

Не люблю одолжений, чужих стариков, жары и когда  мне ломают рабочий график.

Но отказать неудобно.

«Отвезите меня на кладбище. Там мои мать и отец. Давно не был. И не знаю, когда попаду. Я ж почти не выхожу из дома.  Раз уж вы меня… так может… я подумал…»

Он почти извинялся.

Я почти злилась.

Очень жаркий был май…

«Хорошо, – говорю, – поехали».

И мы с оператором, под обе руки усаживаем ветерана в машину.

На кладбище – базарный день.

У входа – длинные ряды тряпичных и живых цветов. Тряпичных больше. Их покупают живее. Живые считают, что мертвым и так сойдет.

А наш дед – нет – он так не считает.

«Деточка,  – говорит он, толкаясь вдоль цветочного ряда, – помоги мне купить цветы. Скажи, какие из них живые. Мне живые нужны».

И тут я понимаю,  что он не видит.  Не видит на столько, что не может отличить живые цветы от искусственных.

Да ведь он слеп!

А я думала: он просто старый, ему просто жарко. Я общаюсь с ним вот уже четвертый час. От порога и до кладбища он ничем себя не выдал…

Сглатываю ком и беру старика под локоть.

«Хорошо, – говорю – Вот эти, вроде, ничего, свежие. Какие Вы хотите? Розовые, красные… Сколько штук? Давайте я куплю».

«Не-не! У меня  есть деньги! – Обижается, лезет в карман. – Есть! Я ж пенсию получаю. На, возьми, сколь там выйдет…»

Вышло шесть штук. Я расплатилась за букет.

Он зажал цветы своей старческой клешней, и, опираясь на палку, поковылял в сторону кладбищенских ворот.

Каждый шаг давался ему с трудом. Он взмок и разволновался. Ему не нравилось быть слабым.

Его жилистая клешня сжимала цветы.

Один безжизненно повис в кулаке. Второй вовсе сломался. Третий…

Я забрала букет, пока дед не переломал все.

«Давайте, я понесу!»

Он безропотно отдал.

Цыган с баяном на центральной аллее кладбища наигрывал что-то тягучее.

Мы уже в третий раз шли мимо цыгана с баяном, в четвертый – мимо огромного уродливого ангелочка и, кажется, в десятый – вдоль жужжащих кустов белой сирени.

Мы заблудились. Дед никак не мог вспомнить, где могилы его родителей.

Улицы в городе мертвых пронумерованы.  Но и номера ветеран запамятовал.

«Второй с краю… кажется…» – тер он потный лоб.

«С этого, этого и того края – во второй сектор мы уже заходили, – говорю я. – Кто может знать? Давайте позвоним кому-нибудь из ваших, спросим».

Мне жаль деда. Он совсем не герой. Он просто старик.

«Жена может знать», – признается, наконец, он.

«Але, Люсенька, Люсь, а какой номер сектора-то? А? Ну, да от входа аллейка и потом направо… не можем найти… 2-18?..»

Вот странно: как звали деда, я не помню. Но его «Люсенька» осталась в памяти.

Люююсенька.

Нам повезло. Люсенька оказалась права.

«Ну, здравствуйте, мои дорогие», – выдыхает он, опираясь на ажурную оградку.

За нею – три могилы.

Три.

Отца. Матери. И его.

Этого самого деда – вполне живого. Героя Советского Союза. Имени которого я не помню.

Имя и фамилия – на гранитной плите. Все как положено. Портрет. Дата рождения.

Осталось только вписать вторую дату.

«Положи, пожалуйста, цветочки», – просит дед.

Он смотрит на свою могилу.

«Положи. Матери… и отцу», – зачем-то уточняет он.

Я сделала, как он просил.

«Вот и спасибо», – дед почти улыбается.

«А зачем Вы это…» – я не знаю, как спросить.

Похоронили себя? Подготовились? Что?

«А, это… Я попросил детей все оформить. Так спокойней. Рядом с родителями…»

Я, хоть убей, не помню ни его имени, ни лица.

Но если мне очень понадобится вспомнить, я знаю, где искать: сектор 2-18, от ворот по главной аллее направо… А там – третье место.

текст: Ольга Кашпор

I take a photo with me. It’s a snapshot, a momentary picture.

This picture shows a woman.

In fact I don’t really want to see her.

(We rarely see each other and barely talk).

I wouldn’t call her to say «I leave» neither to say «I love». It would appear ridiculous to someone, who is purely and passionately in love. Putting aside purity and passion, I’m not in love. Strictly speaking I’m… Well, I’d rather put it all in order.

To someone I may appear a blown bulb, but I’d rather say I feel like a graphite core, carbonized, half burned, still smoking in the heart of an atomic reactor. It no longer gives the heat, doesn’t produce no energy. Just once in a while, under specific conditions, it squirts (squirt – that’s the word!) some radiation.

Follow the weather reports, ladies and gentlemen! Especially when the winds are blowing from the northeastern direction!

That’s how, briefly speaking, I can describe my relationship with that photo. Not with a woman, but with a photo. I think there’s no need to explain…

Still I’ll try.

The picture I’m taking with me belongs to the times I took pictures: not shots, nor close-ups… pictures… Do you get what I’m saying?

There’s one more important question to be answered: why she? Maybe it’s because she creates some specific meteorological conditions in my room? As Tom Waits puts it: «a precarious emotional situation in a left wing of my apartment?»

I never miss her, actually.

I’ve lived without her for too many years and will go on living that way. It may be the reason why I allow myself to think I love her – I know perfectly well: we’re never to be together.

My cowardice may be speaking for me now, saying that I love her, because I know – it’s secure. And possibly that’s why I never loved anyone so strongly. And, probably, never will.

I don’t want to see her, don’t feel an immense need for her. I just know that when this graphite core senses the water (or any other liquid, dripping on it) the reaction is guaranteed…

Love…

And for someone all those are synonyms!..

Drop of a deep blue substance slowly resolving in some transparent matter. Nothing’s happening here – no fizzing of the chemical ingredients, like on the school chemistry lessons. Just one incredible formless spot. That is LO-VE…

Still, I can turn the tap off; I can cover it all with a waterproof sheet.

Everyone has this graphite core. Even quite a few of these.

That one in particular is harmless, and, therefore, so dear…

Those, that are dangerous, are stored at the very bottom of my trunk. I couldn’t leave them at home, pretend to misplace them or threw away in an old bag with a broken handle.

What can I do to them? How can I misplace (disintegrate, get rid of) things, which are a part of me?

Tightly rolled in tarpaulin, they remain where they always where, and for some time I can fear no reaction…

And this face on the photograph… This face. This knee. This grace…

Today she’ll come to my farewell party. I know she’ll come – she called me a few times, saying she couldn’t let me go without seeing last minutes of me here. She never asked to remind her an address – she knows it by heart!

She loves me, so she’ll arrive.

Well, she hadn’t…

Ease… I’m at ease now!

The Geiger counter hasn’t clattered even though the conditions were most favorable.

We’re both free.

Now I can leave. And never come back.

The baggage is getting lighter… less 0.5 grams

Someone said it is the weigh of one’s soul. No talk of soul here…

I just take the picture out of the book, already packed in the very bottom of a heavy traveler’s bag…

text and photo by Aleksei Bobrovnikov

For Russian version click here — http://chtivo.org/archives/306

]]> http://chtivo.org/archives/985/feed 0 http://chtivo.org/archives/976 http://chtivo.org/archives/976#comments Wed, 25 Apr 2012 05:09:36 +0000 admin http://chtivo.org/?p=976 В Грузии тут бы уже рос виноград, а у наc, в Одессе, сушатся плавки.

Вроде бы, что тут такого – плавки? За то какая парусность!

Клуб «кому по 200» собрался на веранде.

Девушки здесь не уплывают от пол-литра. Они уходят, чтобы вернуться. С полусладким, полусухим, с едким ментоловым нимбом над головой.

Как там называется эта фигура… Бочка? Штопор? Ерш?

Баркас втащили на берег.

На руках саднят царапины от крючков – чужих и своих.

Старых и новых.

У каждого есть кусочек пакли, застрявший под кожей так глубоко, что никогда уже не вытащить. Никогда. Будь оно неладно.

Наливай.

Здесь жарят свежих бычков и биточки из тюльки.

Тюлька с водкой, тюлька под шампанское. Тюлька на арнаутке, тюлька с луком, горячая тюлька в биточке с яйцом. Тюлька сверху, тюлька вовнутрь. Никогда бы не подумал, что это может быть так вкусно.

Сверчки, дельфины, портовые собаки, гитара в три струны.

Хозяйку зовут Гала. Она может хохотать и плакать одновременно.

Одним глазом хохочет, вторым – ревёт.

Не верите? Несите капли!

Мохнатый какой-то шмель уже кружит рядом. Упрямый, как броненосец «Потемкин», холостой, как выстрел «Авроры».

Его Галька ушла от него лет тринадцать назад.

Еще пятьдесят и его можно будет промокать тряпкой.

Это все память. Она тут – приливами.

Сначала вкрадчиво, по двадцать пять. Потом глотками, потом струйкой по подбородку.

«Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала».

Там, на дне, тысяча «почему».

А сколько их на том дне? А на этом? И что будет, когда «все там будем»?

Есть ли там что-то вкусненькое? Какая-нибудь, с позволения сказать, «жизнь»?

Со мной им легко: 750 – и в люлю. А с собой?

Не произносите здесь вслух слово «старый». Тертый, бывалый, катаный. Сам ты старый, салага!

Бывалый мечтатель, тертая мечта.

В юности Фил мечтал, чтобы был баркас, и чтобы дом у моря.

Вот оно! Свершилось!

Покрасить – можно, починить – никогда.

Скрипя днищем по наждачному берегу, мы сползаем в воду со старого причала.

Господи! Тех, кто всю жизнь ждал «Алые паруса» отправь в море с баркасом «Мечта».

Только, чтоб так: красным – по голубому…

 текст и фото: Алексей Бобровников

На обочинах центральных улиц повсюду была эта толстая корка, а под ней, если наступить тяжелым ботинком – рыхлый, крупными кристаллами снег.

Он шел сквозь черную проталину улицы и думал об их странной соседке. Старуха жила в огромной квартире с окнами, выходившими на просторный проспект. Жена покойного генерала КГБ, или какого-нибудь партийного бонзы. Что еще за старики могут жить в этом районе?

Они с женой снимали квартиру этажом выше, и старуха терпеть не могла весь этот джаз по ночам. Жаловалась в ЖЭК, потом подсовывала под дверь гневные письма: восклицательные знаки, вопросительные знаки, шумные призывы к покою, начертанные оглушительными заглавными. Он выбрасывал ее упреки, не читая.

Потом у них родился сын, и музыка после 3 часов ночи прекратилась сама собой.

«Давай подарим ей что-нибудь к началу весны?» — предложила вдруг жена, когда с крыш потекли первые ручейки и впервые за ту долгую холодную зиму они распахнули настежь окна.

«Можем, разве что, затопить ее еще разок» — пробурчал он. Его удивило, что ей пришло в голову делать подарок женщине, которая никогда не была их другом.

В тот вечер жена оставалась дома, а он вышел пройтись. Ребенок спал, и в доме стало неожиданно тихо. Обоим было непросто привыкнуть к этой тишине.

Он собирался выпить со своим другом-телеведущим и встретиться с одной из девушек из числа тех, кому не полагалось знать, что он женат.

«Когда ты вернешься?» — она чувствовала его настроение, и сначала не хотела спрашивать «когда», чтобы не сердить.

В те дни необъяснимый зуд сидел в каждом из них, и они смотрели из одного окна разными взглядами и не замечали весны.

«Я приду скоро…» — мужчина рассеяно оглядел себя в зеркале, отметил, что растрепан и небрит, и что вихор за правым ухом требует срочной стрижки. Поцеловал ее волосы, уши и виски, а она обвила его руками, осторожно, чтобы не оставить на рубашке рыжеватых вьющихся волос.

Аккуратно прикрыв дверь, он вышел на лестничную клетку.

Спускаясь вниз, увидел, что дверь в квартиру нижней соседки полуоткрыта. Враг стоит на пороге, упершись спиной о косяк.

«Простите меня… вы не могли бы…» — она произнесла очень тихо, почти прошептала.

«Музыки в позднее время больше не будет» — ответил он резко, чеканя слова. Он хотел проскользнуть мимо, не вступая в бой.

«Нет, нет… вы не поняли. Я хотела попросить вас… если можно… у меня выбило пробки».

Он остановился. Из квартиры, откуда обычно звучали монотонные звуки пианино, теперь доносилось лишь журчание воды из свинченного крана.

«Я боюсь. То есть… очень не люблю темноту» – женщина смотрела на него умоляюще.

Он вздохнул. Выругался про себя. Ничего не поделаешь – придется задержаться.

На лестнице тускло горела лампочка, и та часть коридора, в которой жалась к стене старуха, была кое-как освещена. Переступив порог, он вошел в прихожую. В нос ударило затхлой сыростью.

В электросчетчике стояли фарфоровые пробки старого образца; те, которые можно оживить, вкрутив в перегоревший предохранитель кусочек медной проволоки.

Он спросил, есть ли у нее в хозяйстве проволока, да еще непременно медная. Она торопливо ответила, что да, есть, но ее нужно искать в ящиках бюро.

«Посмотрите в нижнем, там, где старые очки» — Сказала она, по-прежнему ютясь в проеме. «Простите, пожалуйста… Я не могу войти туда, когда темно».

Он ничего не ответил. Мысленно кроя соседку с ее древними пробками и затхлыми фобиями, пробрался на ощупь в комнату, и, подсвечивая себе экраном мобильного телефона, выдвинул нижний ящик бюро. Засунув руку, он сначала не понял, к чему прикоснулся. В ящике были свалены в беспорядке полсотни старых стеклышек. Целое кладбище очков – оправы без дужек, толстые стекла ее мужа, какие-то крохотные треснувшие лорнетки, маленькие бифокальные очки в роговой оправе — ее. Наконец, дотянувшись до самого дальнего угла, нащупал моток проволоки. «Стиляга чертова» – подумал он, отрывая прицепившийся к рукаву круглый заушник.

Вернувшись на свет, быстро скрутил «жучок» и ввинтил пробку на место. Его в миг ослепило – повсюду вспыхнули 200-ваттные лампы не позволявшие закрасться в дом малейшей тени.

Старуха благодарила его так, будто он вытащил ее из рушащегося дома.

Казалось, она забыла всю давнюю ненависть – посыпались благодарения навязчивые и исступленные, на какие способны только безнадежно одинокие люди.

Он все еще качал головой, а она уже доставала из стенного шкафа подарок – плотный целлофановый пакет, аккуратно запаянный утюгом.

«Это очень хорошая шерстяная шаль… Ручная работа! Подарите своей жене, у нее ведь скоро день рождения».

Он никогда не говорил ей о дне рождения жены. Немного удивился, но не придал значения – мол, знает, ну и пусть.

Вежливо поблагодарил, соорудив какое-то подобие улыбки. Произнес притворно дружелюбное, с протяжным, холодным гласным посредине – «не-ет».

Старуха настаивала. На ее лице снова появилось выражение загнанности и тревоги, которое он впервые увидел там, на лестничной площадке. Она начала уверять, что никогда не надевала шаль — берегла ее для какого-то «особого случая».

«Это удивительно ценная вещь. Обязательно придет время, когда ваша жена будет ЭТО носить. Помянете мое слово» — сказала она безапелляционно, не с вызовом, но с какой-то недюжинной внутренней силой.

Тут он понял, что меньше всего хотел бы, чтобы эта вещь попала в их дом.

Он попробовать провести соседку, сказать, что пригласит ее на день рождения жены, где она сама подарит шаль. Никакого приглашения, разумеется, не последует.

«Нет, нет…. Важно, чтобы это вы подарили ей сами… — прервала старуха — Ведь это же мужской подарок… понимаете? Это подарок мужчины своей женщине».

Вдруг он почувствовал легкую слабость и озноб, и с трудом сдержался, чтобы не зевнуть. Этот спор утомил его. Ему показалось, что ни в старухе, ни в ее подарке, в сущности, нет ничего плохого. Кроме того – он же спешит на встречу! Хватит терять тут время – его ждут.

Засунув пакет под мышку, и вежливо поблагодарив, он быстро вышел.

Через минуту уже шагал вдоль тротуара, среди чернеющих хребтов снежных Кордильер, с ущельями и пиками, твердых и массивных, не подвластных первой весенней капели.

На полпути к месту, куда он направлялся, неприятное чувство вернулось. Он вспомнил загнанный взгляд, требовавший во что бы то ни стало принять странный подарок. Его осенило: нужно немедленно вернуться и положить пакет у двери соседки. Но ведь тогда старуха отнесет подарок сама! А его жена, не почувствовав того, что ощутил он, разрешит пронести эту вещь в их дом. От этой мысли стало не по себе.

Холодное чувство страха, физически сопоставимое с той разновидностью алкогольно-никотинового похмелья, когда липнут ладони и неприятный привкус во рту, не оставляло его.

Он свернул с Крещатика в Пассаж и зашагал вперед, хлюпая по лужам. Справа светили косо огни бара «Нувель», где собирались гомосексуалисты. Напротив, мокли под дождем брезентовые фалды веранды модного кафе «Мокко», куда он иногда захаживал курить кальян.

Выйдя на перекресток, он окинул взглядом пустынную улицу в поисках места, где можно оставить пакет. Выбросить подарок в мусорный бак казалось слишком бестактным. Тогда он решил положить его на видном месте, где пакет сможет подобрать бомж или нищий, питающийся в богатом на объедки аристократическом мусорном баке на углу Банковой и Лютеранской.

Он впервые внимательно рассмотрел подарок. Хоть наглухо запаянный матовый целлофан почти не пропускал света, сквозь него можно было угадать добротную вышивку, контуры крупных цветов и каких-то фантастических зверей или растений.

Ему вдруг захотелось развернуть обертку, пощупать шаль, вдохнуть запах пыли и старинного одеколона. Он уже представил, как укутывает в черную ткань с вычурным узором спину жены… В черную, траурную шаль с запахом тлена.

Так и застыл, глядя на пакет… А потом, встрепенушись, сделав над собой усилие, чтобы отойти от этого сна наяву, опустил пакет на землю. Резко выпрямился и потряс головой, отгоняя цепенящую усталость.

Немного шумело в ушах, ощущения притупились, как после нескольких затяжек крепкого табаку натощак. Им снова овладела необъяснимая слабость, похожая на ту, что он испытал десять минут назад во время разговора с соседкой.

Его непреодолимо потянуло домой, к жене и ребенку. Только там он мог вернуть себе силы, растраченные в этой странной борьбе.

Положив пакет в самом центре желтого пятна света, падавшего от уличного фонаря, он развернулся и быстрым шагом пошел обратно. В кармане звонил телефон, но он не слышал, или не хотел отвечать.

Он шел все быстрее и быстрее, как будто там, куда он направлялся, не было ни черных сугробов, ни старухи с ее страшным подарком, а были золоченые вечерним солнцем верхушки сосен в светлом, линялом летнем небе. Там, куда он шел – расстегнут ворот рубашки, растрепаны ветром волосы, ее смех, и от него эхо – дрожащее, прыгающее между стволами деревьев… Он шел домой.

 текст: Алексей Бобровников, дизайн обложки —  dashart.com.ua

Сборник рассказов Алексея Бобровникова «Семь свиданий со смертью» можно купить здесь:

http://itunes.apple.com/us/book/sem-svidanij-so-smert-u/id506309872

http://www.amazon.com/dp/B007E9SMNW

«Красивая фамилия» – подумал Ромка, – «Интересно, какая она – эта Грамацкая. Средних лет бухгалтерица на джипе или какая-нибудь сопля на третьей Мазде… Хуже всего, если опять «продвинутая автомобилистка», как в прошлый четверг, весь мозг изнасиловала…». Он посмотрел на часы, выбросил бумажный стаканчик в урну и выпрямился, в соответствии со своим служебным положением.

Ровно в восемь утра автоматические двери разъехались в сторону, запустив с улицы холодный воздух вперемешку со снежной пылью, и Ромка оторопел. Вместе с неважно по зимнему времени одетыми тётками и дядьками в салон вошла прелестная девушка в коротком сверкающем, явно клубном платье, в накинутой на плечи короткой шубке и в белых меховых сапожках. Девушка подошла на ресепшн, что-то спросила и направилась прямо к Ромке.

- Кузовной ремонт здесь? – спросила она.

Ромка чуть не потерял сознание. Дыхание подвело его и он пискнул:

- Садитесь.

Девушка грациозно устроилась в кресле и достала тонкую сигарету. Ромка откашлялся.

- Извините. У нас не курят.

- Да? Хм… ну ладно. Как скажете… – она присмотрелась к его бейджу – Роман Михайлович.

- Вы Грамацкая?

- Нет, пока ещё Соколова.

- Так… а вы записывались?

- Я? Зачем.

- Ну как… у нас очередь – Ромка показал на доску с записями. – Люди записываются заранее…

Ромка чувствовал себя идиотом. Каждое слово давалось ему с трудом. Он вдруг понял, что никогда в жизни ещё не видел такой красивой женщины. И ещё одно. Что никогда в жизни больше не увидит. Такие девушки живут где-то в пентхаусах, ездят на лимузинах, с обычной жизнью не пересекаются. А если и пересекаются, то это какое-то недоразумение…. Вот бы потрогать… подержать за руку…

- Э-эй…. Роман Михайлович, вы здесь? – девушка улыбнулась и Ромка вернулся из своих размышлений назад на землю.

- Да, простите.

- Ну, пока очереди я не вижу, может быть Вы меня обслужите?

- Да, конечно. У вас какая машина?

- Infinity G Coupe…

- Техпаспорт можно?

Девушка протянула ему документы и вышколенный Ромка стал вбивать данные в компьютер.

- Вот, возьмите форму… Нужно заполнить. Что у вас с машиной?

- Да так… дверь… Гм. Поцарапала… Поцарапали.

- Там на схеме укажите место и характер повреждения… автомобиль гарантийный?

- Я не знаю…

- У нас покупали?

- Не знаю… Я мимо ехала… И заехала.

- Понятно… – Ромка вернул девушке документы и взял у неё заполненную форму. От листка пахло каким-то божественным ароматом. Он еле удержался, чтоб не прижать его к носу и не втянуть в себя этот восхитительный запах. Вспомнились письма, которая писала ему Марина в первые полгода службы.  Они тоже пахли девушкой. Потом Марина писать перестала, а письма остались. Вот только запах не сохранился. Или сохранился? Ромка подумал, что нужно бы отыскать те письма и проверить…

- Погодите. Что это?

- Царапины.

- Царапины? Странные какие… что же, вот так и выглядят?

- Вот так и выглядят.

- Хм. Пять лет работаю, а таких не видел…

Ромка встал, положил заполненные бланки в пластиковый «файл» и, сверившись с записями, сказал:

- Пойдёмте, Светлана Владимировна, посмотрим на ваши царапины.

На улице мело. Красавец Инфинити стоял припаркованный так, что повреждённая сторона оказалась в десяти сантиметрах от стены здания. Рассмотреть что-либо было невозможно.

- Что ж Вы припарковались-то так… Давайте отъедем немного.

Замёрзшая девушка протянула ключи.

- Да Вы садитесь в машину – пригласил Ромка – Холодно!

Он открыл дверь, и девушка юркнула на заднее сиденье. Двигатель завёлся едва слышно. В машине было тепло и уютно. В зеркале заднего вида отражались восхитительные острые коленки. Ромку накрыло чувство собственника. «Есть что-то в том, когда женщина сидит в твоём экипаже» – подумал он – «Какая-то беззащитность и готовность быть под твоей опекой. Хорошо было бы сейчас плюнуть на всю эту проклятую работу и ехать, ехать и ехать… куда-нибудь. Хоть к чёрту на кулички, лишь бы рядом была она…» Он проехал пару метров вперёд, высвобождая пространство для осмотра повреждения и запретил себе мечтать о несбыточном.

- Я тогда двигатель глушить не буду, Вы посидите, я быстро осмотрю и пойдём примем Вашу машинку.

- А Вы быстро сделаете?

- Вообще-то у нас очередь на покраску… давайте я сначала посмотрю что там.

Ромка посветил фонариком. Присвистнул. В принципе и так всё было видно. Три красивых пулевых отверстия. Как в кино. По краям отлетевшая краска обнажила блестящий металл. Он потрогал пальцем вогнутые острые края и сел в машину. Почему-то на заднее сиденье.

- Светлана Владимировна. Милицию вызывать придётся.

- Нет!

- Светлана Владимировна, у нас порядок такой.

- Нет! Гурген меня убьет!

Девушка приготовилась заплакать, а Ромка понял, что единственный свой чудом полученный шанс, он безнадёжно упускает. И сделать ничего нельзя. Он бы всё на свете отдал, чтобы помочь этой красавице, но сделать ничего, блин, нельзя! Даже если он и отважится взять машину в ремонт без оповещения соответствующих органов – первый же охранник, первый же работник немедленно проявит бдительность и настучит. Нет. Сделать ничего нельзя.

- А кто такой Гурген? – почему-то спросил он.

- Вам лучше не знать.

- Ясно… Светлана… Владимировна. Всё, что я могу для Вас сделать – это вернуть ключи и стереть файл из компьютера. Правда.

Светлана подвинулась к нему близко-близко и посмотрела ему в глаза.

- Пожалуйста. Помоги мне.

- Послушайте! Если Ваш Гурген…

- При чём тут Гурген?!

- Ну, наверняка он влиятельная личность, может быть Вам лучше всё ему рассказать? Честно? Он отмажет.. то есть поможет…

- Да? Маленький, я что, должна ему рассказать, как после клуба поехала с Эриком и как этот урод не хотел меня отпускать и принялся палить по машине? Да он убьёт и меня и Эрика и ещё полгорода!

Она замолчала и снова посмотрела на Ромку и взяла его за руку. Потом наклонилась к его уху и прошептала:

- Ты мне поможешь, правда?

Ромку ударило током от её прикосновения и приятного запаха алкоголя. Он почувствовал её тело как раз в том месте, где должен был быть бюстгальтер.

- Ладно. Пойдёмте в салон.

Он перепарковал машину так, как она изначально стояла, положил ключи в карман и вернулся на рабочее место. Светлана смущённо шла за ним с виноватым видом.

Его уже ждали. Какая-то дама лет сорока, распарившаяся, в расстёгнутой шубе проявляла признаки нетерпения.

- Наконец-то! Где Вы ходите?! Я была записана на восемь утра! И сижу тут уже пятнадцать минут!

- Вы, наверное, Грамацкая? Тогда Вы опоздали. Ровно в восемь ноль пять, я взял клиента. Извините, сейчас закончу оформлять машину и займусь Вами, посидите пока.

- Что? Посидите? Хамство какое! Вот эта что ли клиент?! Она записана?! Где Ваш менеджер?

Дама в гневе удалилась, а Ромка тоскливо посмотрел в окно. Светлана стояла потупившись. «Как же я ненавижу свою работу» – подумал он. И принялся неторопливо заполнять документы, бестолково пытаясь выиграть время…

- Роман Михайлович! Госпожа Грамацкая была записана? Почему Вы её не приняли первой? – Менеджер Гаврилов старательно изображал гнев.

- Простите, Сергей Фёдорович, у меня сейчас клиент, я Вам позже всё объясню – Роман показал на Светлану.

- Немедленно заканчивайте и попрошу Вас зайти ко мне в кабинет!

- Я сейчас… только машину в цех загоню…

Грамацкая с видом победительницы посмотрела в спину удаляющемуся Ромке. В ту же сторону, только с надеждой, посмотрела Света.

Рассветало. Ромка завёл двигатель и положил заполненные документы на сиденье рядом. Решение пришло неожиданно. Он подождал немного, медленно тронулся и поехал в сторону шлагбаума. Как раз когда с территории выезжала встречная машина. Вывернув руль и поднажав на газ, он аккуратно притёрся простреленной дверью к бетонному столбику, сминая в гармошку поврежденный металл. Звук был отвратительный. Оторопевший охранник заорал:

- Стой! Куда?! Ты что ослеп?! Назад давай!

«Назад так назад» – подумал Ромка и ещё чуть подвернув руль закончил сдирать металл с двери. На шум сбежались. И клиенты и сотрудники. Ромка вышел из машины и развёл руками:

- Скользко… я чуть в сторону хотел… не заметил…

Менеджер Гаврилов пошёл на него:

- Скользко?! Не заметил?! А платить за это кто будет?! Твоей сраной зарплаты за три года не хватит!

- Хватит… За три хватит…

- Поговори мне ещё! Вы не переживайте, мы за счёт автосалона, завтра машинку можно будет забрать – это он уже Светлане, которая широко распахнутыми глазами смотрела на происходящее…

*  *  *

На следующее утро Светлана Соколова приехала за своим автомобилем. Менеджер Гаврилов лично выдал ей ключи и пожелал счастливого пути, ещё раз извинившись за произошедший инцидент.

- Кстати, Вы знаете, когда дверь разобрали, там обнаружилось нечто странное… Вы ничего не замечали?

- А где тот парень, что у вас вчера сидел на приёмке?

- Он у нас больше не работает… так вот, я хотел сказать, что внутри механик нашёл…

- Извините, я очень спешу, – сказала Света и, закрыв окно, нажала на газ.

Отъехав метров триста она остановилась, вышла из машины и ещё раз осмотрела её со всех сторон. Ремонт был произведён идеально. Она достала телефон и набрала номер.

- Лолка, слышишь меня? Говорить можешь? Слушай, подруга у тебя же муж вроде в ФСБ работает… Поможешь мне? Очень нужно одного человека найти! Да! Лично мне. Что, Гурген разберется?… – Она смутилась и засмеялась – Нет, Гурген не разберется… Так, поможешь, ладно?»

И, уже повесив трубку, она, (впервые за много много дней, месяцев, и, страшно сказать, лет) услышала у себя в голове фразу:

«Нет, Гурген не разберется. В этот раз уже точно нет…»

текст: Александр Гриценко

об авторе: Гриценко Александр – человек без определённого рода занятий. Бывший музыкант, бывший сценарист, бывший военный. С удовольствием сам читает свои рассказы и слушает свою музыку.

Работал командиром взвода, электромонтажником, музыкантом в ресторане, сторожем закрытого помещения, диджеем на радио, звукорежиссёром на радио, руководителем радио. Любит хорошую выпивку, красивых и умных, почитать Чехова, дочерей и «Звёздные Войны».

Старый динозавр перетрахал полрайона и лечился от сифилиса. Так что не ходите в тот квартал снимать девочек. Не то здесь место, чтобы ловить ветер перемен…

А хотя… О чем это я? Миграция, приток, приплыв, отток, мегаполис… Потом, говорят, люди меняются: те старушки, о которых я сейчас вспоминал, уже растят внуков.

То, с Фимой, было раньше, а сейчас все по другому… Прогресс! Так что приезжайте к нам в городок! Не пожалеете…

Да, кстати, про Фиму. Несмотря на все пережитое им, у него отличная детородная функция.

«Феноменально!» — воскликнул как-то раз обследовавшей нашего героя ученый в белом халате. Он обнаружил, что в сперме «пациента Богова», как профессор нарочито серьезно называл его, почти 90 процентов маленьких хвостатых тварей – настоящие гости из будущего: живые, активные, и готовы заселить собой целую планету!

«Это в наше-то время, после Фукусимы и кислотных дождей!..» — восклицал старик профессор.

Так что теперь удивляться, что весь квартал – Боговы дети, все в отца!

Безалаберный, неосторожный, но в целом приятный человек этот Фима.

Талантливый болтун и искренний фанат своего дела. Своего рода пророк…

Сквозь его крохотную вселенную прошло столько звезд, что статкомитет, Собес и ЗАГС местного землячества сбились со счета.

Были у него и желтые карлицы, и черные дыры, и даже несколько белых гигантш.

Осталось только одно небесное тело в квартале, по которому не ступала нога этого человека. Но она, увы, замужем, и вообще давно умерла…

Помню, как когда-то смотрел на нее… Думал: украсть бы, угнать, удрать отсюда с нею на своем трехколесном велосипеде; создать где-то собственную плантацию-популяцию, построить дом, вырастить финиковый сад на красноватой, плодородной земле. Только бы подальше от назойливого социума с его общественным устройством, гламурной системой ценностей; подальше от бара «Мерзавчик», где царит Фима.

Словом, поселиться бы на Марсе — и забыть обо всех этих паразитах… Хотелось верить, что хоть там нет этих странных организмов, расплодившихся по образу и подобию Фимы…

Люди… Люди… Люди…

А вы спрашиваете меня, почему я уехал из города? Может быть потому, что слишком хорошо знаю, кто кому здесь родственник и вообще «ху из ху»?..

Я хоть и уехал, а все идет по-прежнему…

Прошли годы. Фима состарился. Работает барменом в баре, где когда-то зажигал…

Девушка фотограф, (еще успевшая к Фиме, но уже не насладившаяся им), приходя в бар, где работает герой нашего времени, издевается над ним, как может: «что, говорит, Фима, не узнаешь? Какой же у тебя теперь мягенький фокус»…

Старик Фима хлопает глазами, расплываясь в улыбке… Такой милый, теплый, святой, как старый эсэсовец на пенсии — божий одуванчик.

Старики, что покрепче, еще приходят к нему пропустить стопарь.

«Пророк!» – кричат они опьянев, любовно глядя на Фиму и нарочно коверкая слово, произнося «пророг».

Вон тот, что за столиком слева, уже года три каждый вечер выкуривает здесь свою последнюю сигарету…

А вот еще старый приятель Фимы. Этот каждое утро приходит в бар немного смущенным. Тихонько подсаживается к краю стойки. Садится к ней спиной и заказывает фрэш. Сразу видно: сегодня с утра человек проснулся, твердо решив изменить свою жизнь.

Его хватит до обеда.

В обед он попросит телячий стейк и к нему большое пиво.

«Безалкогольное?» — спрашивает Фима, знающий все заранее.

«Конечно!» — отвечает тот.

Заказать-то он заказал, а выпить?

Тут вот какая беда: пока безалкогольное пиво несут вдоль стойки ждешь-то ты его, как настоящего! Пока не попробовал, оно даже выглядит почти как живое! И вот несут два бокала через весь зал, и один из них – ему, а другой – соседу. Точно такой же, да не такой… В том, другом — жизнь бурлит, играет, бьет ключом! А то, что «без» – пресное, пустое, ноль процентов счастья.

Поэтому, осушая бокал за несколько секунд, клиент уже знает: сегодня он напьется!

Ну, хоть один раз! Последний!

«Знаешь, Фима…» — говорит он смущенно.

«Конечно знаю» — отвечает Фима, и наклоняет стеклышко бокала, наливая туда золото, теперь уже, с волшебством.

Все он знает и ничему не сопротивляется… Святой человек, блаженный, одним словом — бармен.

Вот так течет жизнь в моем городке и так в нем идут дела. Вы спросите: откуда ты знаешь? Ты ж, мол, там давно не живешь…

Да что там знать!

В новостях это все показывают, в сводках погоды, в репортажах CNN.

Вы опять скажете: ты что, там о таком не говорят! В программе “Вести” новости серьезные, при чем тут Фима?

А я скажу: вот оттого и знаю, что в новостях не говорят…

Раз не говорят, значит все так же и все то же; и на манеже и в подвале, и собаку, что греется на люке на углу Прорезной и Крещатика, все та же кусает блоха…

И в новостях об этом так точно все и говорят! Только не напрямую – в подтексте…

Потому что только атомный гриб или новый тунгузский метеорит изменит что-то в нашем городке. И не дай боже нам такие новости.

Так что Фима, старик… Живи!

Приеду в город – поцелую, крестников твоих покажу. Выросли, заматерели, и сеют и пашут, и кроют также, как мы: старые бармены, портные, редакторы новостей!

И все у них одно в голове, и с нас же их как будто и срисовали… Так что, глядя на сводки погоды про переменную облачность и кратковременные осадки, я радуюсь за родину и близких, и знаю: все у нас будет хорошо!

текст: Тигран Бушуев, рисунок — Леван Сонгулашвили

Хамса всмятку, хамса на бутерброд. Еще немного – и из нее будут делать варенье.

Осенний город, в жару пропитанный смрадом нечистот, теперь благоухал хамсой.

«Хамса! Пошла хамса!». Хозяйки ящиками тащат в дом мелкую рыбешку, которая тут заменяет праздничных молочных поросят и рождественскую индюшку.

Говорят, она несравненно хороша, закатанная в банки с уксусом. Проведя две  недели в таком состоянии, хамса  становится селедкой. Что не мешает относиться к ней как к настоящей  рыбе – и жарить на сковородке.

«Сегодня ты узнаешь, что значит настоящая еда! Ты поймешь, что такое сезон хамсы!». Так любила говорить ему одна керчианка (керченка, керчанка?), когда он приехал туда в разгар лова.

Еще не старая женщина (едва перешагнувшая свои 35, но уже замотанная в бесформенный, пропитанный рыбой халат) стала к плите.

Середина октября – важнейшее время для маленького портового города, целый год жившего  только водкой и воспоминаниями о прошлом сезоне. Тогда рыбы было столько, что хватило законсервировать впрок на полгода. До конца весны можно не заботиться об обеде и ужине – всегда наготове жирные тельца хамсы, пропитанные уксусом до кончиков маленьких острых плавников.

Хозяйка нарезала крупными ломтями картошку, лук и помидоры. Расставила приборы и стопки под водку. Потом отправила в кипящее масло главный ингредиент – выпотрошенные тонкокостные тельца хамсы. На кухне запахло жженым рыбьим жиром и луком.

Разложив поверх прожаренной, шипящей рыбы ломти  томатов и картошки, стала выкладывать второй слой. Рыбьи тушки были теперь поверх картофельной массы, так что блюдо начало походить на рагу. «Скоро ты попробуешь лучшее, что можно только себе представить!» – увещевает она. Хозяин дома уже постукивает стопкой по столу, готовясь к старту.

Подали на стол. Гость чувствовал, как его внутренности протестуют против самой идеи этого блюда – жареной сельди в рыхлой, потерявшей всякую форму картофельной массе. Да еще этот «рыба-чили-кетчуп» на дне…

Он попросил водки, и промыв горло жидкостью, убивающей любой вкус и запах жадно закурил «приму».

«Как? Тебе не нравится?» – хозяйка смотрела на него почти  с ненавистью – «Ты не любишь хамсу?».

«Говно ваша хамса». Он затянулся сигаретой, стараясь не смотреть ни на тарелку, ни на женщину, так самозабвенно готовившую праздничный стол.

Потом жевал  хлеб и выбирал из большого блюда кусочки картофеля, еще не успевшего пропитаться рыбьими соками.

Семья ела в  тишине, не глядя друг на друга. Только хозяин дома (добряк украинец, приехавший из мест, где режут поросят и  лепят вареники, поливая их свиным жиром и щедро умащивая хрустящими шкварками), время от времени наливал всем водки.

Он старался помирить их, поднимая стопарь, бурча какой-то тост.

Но теперь они  были уже так далеко друг от друга, что сколько ни выпей, эту пропасть уже, казалось, ничем не зальешь.

«Прывык я до хамсы. И ты прывыкнэш» – говорил  усатый дядька, чьи предки, наверное, когда-то ходили на чайках к морю рубить турок.

Спустя пять веков он прирос тут, залип, охамсел.

Гость выпил водки, потом еще, и еще. Он водки щипало в глазах и до слез хотелось хлебнуть минералки или хотя бы теплого компота.

Но ничего такого не было в наличии.

И вот тогда пошла хамса. Он подхватил на вилку один кусок рыбы, другой. Глотал, не глядя, почти не разжевывая, спуская в пустой трюм. Хамса падала на дно с характерным плюхающим звуком. И тут же глушил рыбу стопарем.

Хозяин дома смотрел одобрительно. Через четверть часа тарелка гостя была пуста. Женщина пошла за консервацией.

текст и фото: Алексей Бобровников